Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

как открылась дверь. Ноги мои не двигались. Меня сразу же из этого подвала бросили в очень жаркую комнату, где стояла красная, раскаленная печка. Там я сразу потеряла сознание. Утром, когда стало прохладно, я очнулась, лежала на полу.

Не успела я очнуться, как вдруг вижу, что дверь открывается, входят полицаи, потом приходит Любченко и говорит, чтобы я вставала. Я стала медленно идти, а ноги у меня дрожат. Он идет рядом и поторапливает, потом толкнул. Приходим. Сидит немецкий гестаповец и еще очень много людей. «Ты, очевидно, уже вспомнила?» Я говорю, что я не понимаю по-немецки. Тогда он говорит по-русски: «Ты хитрая лиса». Любченко повторил, чтобы я признавалась. Я молчала. Потом он меня толкнул еще сильнее, ноги меня не держали, и я упала. Меня отвели в камеру, причем так туда втолкнули, что я опять не устояла на ногах и упала. Подбегает Лена и начинает плакать. В камере все считали, что меня повесили или расстреляли, потому что двое суток меня не было. А через дня два вызывают и Лену на допрос. Привели ее в тот же день, не позже ночи. Бледная, измученная. После этого мы подружились. Там была одна украинка, Галя. Ее тоже вызывали, и, судя по всему, допрос был тяжелый. После всех этих допросов мы все трое хорошо подружились.

Однажды открывается дверь и входит Ануля. Она была очень страшная, измученная. Когда мы стали ее расспрашивать обо всем, за что ее посадили, то она ответила, что посадили ее за политику. Несколько дней она просидела. Мы все вместе разговаривали, говорили, как и втроем, не думая, что это опасно, друг друга считая своим человеком. На второй день после первого допроса, с которого она вернулась, ее опять вызвали на допрос, и больше она не появлялась. Через несколько дней после ее ухода к нам приходит одна русская немка, работавшая при тюрьме, и спрашивает, кто такая высокая девушка, которая с вами сидела. Мы спрашиваем, зачем она хочет это знать. А она ведь в гестапо работает, потому я и спрашиваю. Я говорю: «Вот видишь, Лена, какие еще подруги бывают».

После этого случая мы не могли никому верить, боялись каждого нового человека, приходившего в нашу камеру. К нам через некоторое время- еще одну девушку привели, она сразу же к нам приблизилась и заговорила. Ее Любченко спрашивал (с ее слов), что мы ей говорим и вообще о чем мы говорим. Последняя отвечала, что она ничего не слышала от нас, о чем бы нельзя было говорить. В полиции знали, что мы пели комсомольские песни, конечно, мы догадались, что, кроме Анули, никто не мог бы сказать.

Через такой большой промежуток времени, в который меня ни разу не вызывали, я была вызвана вновь на допрос. Прихожу туда, меня спрашивают: «Что же, тебе нравится тут сидеть?» – «Нравится, не нравится, а приходится, видимо, вам это нравится делать». Мне сказали, что меня отправляют в концлагерь. Я сидела здесь часа два. Очень хотелось подышать свежим воздухом. Всех пленных заключенных отсылали на работу, а нас троих нет. Лена Землякова, Галя и я – единственные, которые не ходили на работу. Когда же мы сами попросились послать нас на работу, то и тогда нам ответили, что вас будут держать только в камере.

Следующим человеком, кого к нам привели в камеру, это была Зоя Водопьянова. Она сначала не узнала меня, так я изменилась, а потом, когда узнала, стала расспрашивать, как я живу, а также рассказывать про свои дела. Любченко все время спрашивал ее, откуда она знает меня, а забрали ее за новогоднее письмо, каким образом я имела с ней связь. Спустя некоторое время очень многих стали отправлять в штрафные батальоны, а мы вот втроем все еще продолжали сидеть. Мы решили передать записку, чтобы нас отправили отсюда, так как сидеть было уже невозможно. Но на нее никто не ответил. Это уже было в конце апреля месяца. Потом забрали Лену. Мне было так тяжело без нее, что я даже не помнила себя. Остались мы только с Галей. Город бомбили жутко, начиная от самого раннего утра и кончая вечером. Люди уходили в подвал, под тюрьму, но я никогда не уходила туда. Нам в это время не давали почти пищи – только один раз в день давали баланду. Люди все обессилели. Между собой говорили, что скоро конец будет. В эти дни слышали шум моторов.

Несколько дней мы затем не слышали никакого шума. Дверь нашей камеры закрыли, пищи нам не стали приносить совсем. Многие теряли уже сознание. Всего в камере остались я с Галей, три француженки и две итальянки. Потом, как во сне, послышался шум в коридоре. Француженки сказали, что теперь нам пришел конец, всех нас перестреляют. Потом я всего не помнила, так как силы меня покинули. Знаю, что открылась дверь и нас всех стали вытаскивать. Когда я очнулась, то увидела, что вокруг меня странные какие-то люди, я еще не успела их разглядеть, как опять потеряла сознание. В дороге я попросила пить. Я, очнувшись на этот раз, узнала, что со мной американцы. Какой-то американец солдат остановил машину и дал нам кипятку. Мы с удовольствием напились. Нас отвезли в город Баткастаин. Город этот был сильно разрушен, туда были свезены немцы, тюрьмы были заполнены ими. Положили меня в американский госпиталь. Несколько дней я не могла подниматься на ноги. Затем, спустя некоторое время, я постаралась встать на ноги. Чувствовать стала себя лучше. Пролежала здесь я около месяца. В этот город направлялись русские со всех концов. Нас после госпиталя направили в госпиталь, где находились русские. Американцы относились к нам неплохо. Пробыв здесь недели две, в конце июня нас отправили в нашу зону. Первое время нас перевели к нашим пограничным войскам, в город Любен (лагерь № 302), потом переехали в Австрию, г. Вену, туда съезжались русские военнопленные и гражданские со всех концов. Прошли Особый отдел. Пробыли, кажется, месяц. Когда приходили новые эшелоны, я внимательно смотрела, не приедет ли кто из знакомых. И вдруг я встретила Лену. Об этом сообщила одна наша общая знакомая. И вот как. Одно время я чувствовала себя очень плохо, пошла к военврачу. Встретилась одна девушка, с которой я сидела в камере, думаю, что знакомое лицо, а узнать не узнала. Она подходит и говорит: «А мы думали, что вас повесили». – «Я вас не знаю». – «А помните, мы сидели вместе, Лена тоже с нами сидела, она здесь». У меня мороз прошел по коже. Она предложила меня проводить к ней. Увидев меня, Лена бросилась ко мне на шею, было и тяжело и радостно.

Условия здесь были неплохие, но и не блестящие, ведь нас было около четырех тысяч человек. С Леной мы теперь не расставались. Вспоминали прошедшее. У нас было желание: хорошо было бы, если бы попался Любченко, начальник гестапо.

Однажды мы прочитали объявление, что бывшие партийные и комсомольцы должны прийти на митинг, устроенный воинской частью. Мы туда пошли вместе с Леной, хотя она и не была комсомолкой. Мы пошли строем, с флагами. Немцы смотрели на нас с недовольным выражением на лица, а на наших лицах было написано торжество. Своими взглядами и сияющими лицами мы им говорили: вот, мы теперь стали ходить по вашим улицам с красными флагами и советскими песнями.

Очень многие военнопленные выступали, высказывали свои чувства. Я сидела, а Лена недалеко стояла. Лена подошла ко мне и сказала, что здесь Ануля, она тебя хочет видеть, жди. И действительно, не прошло и четверти часа, как ко мне на плечи легли чьи-то руки. Она хотела было уже броситься в объятия, как я отняла ее руки со словами: «Спасибо тебе за твою любовь». Потом я поднялась