Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

«Анна Львовна, спешу сообщить, что ехать в больницу сейчас нет необходимости. Новая пациентка, Наталья С., впала в глубокое забытье. Зрачки на свет не реагируют, речь утрачена. Удивительный случай — ей 19 лет, она старше остальных. Сирота, на попечении лишь младший брат да престарелая тетка. И ещё одна деталь, которая может вас заинтересовать: в её комнате такое количество книг, что мои люди до сих пор составляют опись. Латынь, французский, старые русские летописи... Описанной вами девочки со "скачущими картинками" она не видела — тетка утверждает, что Наталья почти не выходила из дома последние недели».

— Конечно, — подал голос Лука, заглядывая мне через плечо, — с такой-то физиономией ей только и оставалось, что латынь зубрить да с пыльными фолиантами обниматься. Книжный червь в женском обличье.

— Заткнись, — бросила я, уходя в гостиную.

На стене, скрытой за тяжелой портьерой, у меня был обустроен своего рода оперативный штаб. Я прикрепила новый листок с именем «Наталья» к общей схеме. Десять подростков и теперь одна взрослая девушка. Что их объединяет? Бедность фамилий, древность рода и... тишина.

Я присела в глубокое кресло, раскрыла блокнот и начала переписывать данные из письма Алексея. Мысли путались. Варенька на Сенной, ледяные дети в больнице, "узда", пульсирующая на коже. Внезапно я почувствовала что-то теплое у своего колена.

Катерина тихонько присела на пол рядом с креслом и прижалась ко мне, словно котенок. Я автоматически положила руку ей на плечо, поглаживая по голове. Её волосы были жесткими, живыми.

— Расскажи, где были? — прошептала она, ластясь к руке. — Какого беса сегодня извели? Ты видела его? Он был страшный, с копытами, или такой же задавака, как наш?

Я посмотрела на неё и вдруг поняла: это не просто детская потребность в ласке. Глаза Катерины, внимательные и цепкие, выдавали её. Она не нежности ждала — её интересовали Дела. Она жадно ловила каждое известие о потустороннем мире, словно пыталась прощупать границы собственных возможностей.

— Ты моя хорошая... — я усмехнулась, продолжая гладить её по волосам. — А ты ведь лиса, Катерина.

Девочка вздрогнула и на мгновение в её глазах мелькнул настоящий, неприкрытый страх. Страх потерять то крошечное тепло, которое она обрела в этом доме. Страх, что её раскусили и сейчас выгонят.

— Чего это я лиса? — тихо спросила она, не поднимая головы.

— Не бойся, — я прижала её к себе крепче. — Это комплимент. Мне нравятся умные и хитрые девушки. Ты вырастешь именно такой, моя девочка. Ты будешь знать цену информации и цену молчанию.

Весь остаток дня мы провели в разговорах. Я рассказывала о Вареньке. О её странной манере «плыть» над землей, о её серебристом голосе.

— Катя, это называется сенсорная депривация, — объясняла я, забывая, что в девятнадцатом веке таких терминов еще нет. — Когда человек теряет одно чувство, другие обостряются до предела. Она не видит глазами, но она видит ушами, кожей, памятью. Она помнит запахи и ритм шагов. Это не дар божий и не проклятие нечисти — это умение мозга адаптироваться. Хотя, признаю, она пользуется этим виртуозно.

Катерина хмурилась. Она явно была недовольна моим воодушевлением. Она начала наперебой приводить примеры из «бестиария», который, видимо, слышала от матушки, нашего Луки или вычитала в моих записях.

— А вдруг это морок? — настаивала она. — Знаешь, есть такие духи, «шептуны». Они забирают зрение, чтобы взамен дать голос, который сводит с ума. Анна Львовна, вы осторожнее с ней! Она ведь и вас может... заговорить.

Я рассмеялась и обняла её, укачивая, как маленькую. В этот момент я чувствовала к ней почти физическую привязанность. Колючий подросток, полубес, она стала мне родной.

— Ты даже не беспокойся о нас с тобой, девочка моя. Я уже люблю тебя. И ни за что, если ты сама не захочешь, мы не расстанемся.

— О боже, что за патока? Что за невыносимая идиллия? Что за эфирная нежность в совокупности с желанием угодить этому тощему, совершенно несимпатичному детёнышу? — Лука материализовался прямо рядом с нами на другом подлокотнике моего хоть и объемного, но все же, не безразмерного кресла.

Я почувствовала привычную прохладу, а в воздухе отчетливо разлился аромат горького миндаля — верный признак того, что бес в хорошем настроении. Он бесцеремонно обнял нас обеих своими длинными, тонкими руками, вклиниваясь в наше объятие.

— Вы же понимаете, — промурлыкал он, глядя на Катерину, — что это не любовь в её высоком, поэтическом смысле? Это чистейшей воды симбиоз. Анна Львовна нуждается в ком-то, кого можно опекать, чтобы не сойти с ума от вида бесов, нищих и столичной грязи. А ты, мелкая поганка, нуждаешься в крыше над головой и защите от стражников. Вы как гриб и водоросль — лишайник на теле Петербурга. Один дает опору, другой — питательные соки.

— Сам ты лишайник! Сам ты гриб! — огрызнулась Катерина, пытаясь выбраться из его ледяных объятий.

— Тише, тише, — Лука прижал её голову к своему плечу. — Не порти момент. Я сегодня добр. Даже не буду напоминать Анне, что она отдала мои золотые часы старой ведьме на Сенной. Хотя, признаться, это было крайне непедагогично. Теперь эти дети будут думать, что благодетели приходят и раздают состояния просто так.

— Они так не подумают, — я закрыла глаза, вдыхая миндальный запах. — Они поняли, что я могу дать, и поняли, что я могу забрать.

— Идиллия, — повторил Лука, и в его голосе, вопреки сарказму, послышалась странная нотка удовлетворения. — Симбиоз. Принятие! Но признаю — пахнет от вас обеих... приемлемо. Почти как от настоящей семьи, если бы у семей не было привычки предавать друг друга при первом удобном случае. О! Аннушка, не забывай, что сегодня нам нужно пополнить запас денежных единиц, а то по миру пойдем. Одних калачей эта вертихвостка съедает на пять рубликов в неделю, хоть бы чуток поправилась. Утка, а не ребёнок…

Я промолчала. В этот вечер, под звуки дождя, барабанившего по стеклам, мне хотелось верить, что наш «лишайник» выстоит против любого шторма. Даже если этот шторм пахнет одной только тайной.

Глава 48

Игорный дом на углу Владимирской и Стремянной не блистал позолотой, как залы Дворянского собрания, но здесь пахло большими деньгами, дорогим табаком и