Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Анна, дорогая, посмотри на этого борова в зеленом, — шелестел Лука, проплывая над сукном. — У него на руках дама и валет, а в голове — мысли о расстегаях и долгах. Смейся ему в лицо, он блефует так же бездарно, как его жена поет в опере. Пасуй... теперь ставь!

Я хладнокровно пододвинула стопку фишек к центру. Савва в углу зала вдруг издал короткий, странный смешок. Его красивое лицо подернулось маской блаженного идиотизма. Он смотрел в пустоту перед собой, где Лука, по всей видимости, демонстрировал ему некие картины из его личного ада, перемежаемые анекдотами эпохи Реставрации.

— Наш «грешный шедевр» уже поплыл, — хмыкнул Лука, вновь возникнув за моим плечом. — Знаешь, что он вспомнил? Как замуровал живьем... О, подожди! Тут пахнет крупной дичью!

За моим столом началась суета. Пожилой помещик с багровым лицом и трясущимися руками, проигравший уже всё состояние, вдруг выхватил из внутреннего кармана гербовую бумагу.

— Всё! Всё ставлю! — прохрипел он. — Усадьба «Дубовая» под Петербургом. Триста десятин, господа! Родовое гнездо! Против вашего банка, сударыня.

Зал затих. Даже маркеры за соседними столами перестали стучать. Лука на мгновение оставил Савву, который застыл с застывшей, пугающей улыбкой на губах, и завис над бумагами помещика.

— О-о, какая прелесть, — протянул мой бес, скалясь. — Закладная чистая. Земля добрая, там под дубами теми тень такая благостная, хоть три века лежи — загляденье. Анна, бери. У него три короля, а у тебя сейчас придет туз. Я лично подтолкну колоду в руках этого сонного крупье.

Я кивнула, едва заметно поправив вуаль. Когда я вскрылась, в зале повисла мертвая тишина. Каре тузов. Старик-помещик смотрел на стол несколько секунд, а потом воздух из него словно вышел. Он взвизгнул, как раненый заяц, и вскочил, опрокидывая тяжелое кресло.

— Мошенничество! Ведьма! — заорал он, брызгая слюной. — Она не человек! Она подменила карты! Не отдам! Выкушу! Это мой дом! Вон отсюда, чертовка! Он схватил тяжелый бронзовый канделябр и замахнулся, явно намереваясь раздробить мне череп. Игроки повскакали с мест, дамы завизжали.

— Спокойствие, господа, — раздался холодный, пустой голос из угла. Савва Великолукский медленно поднялся. Его глаза сверкали безумием, но голос был тверд, как сталь. — Мы все видели игру. Госпожа выиграла честно. Подпись на бумаге ваша, честь — если она у вас была — проиграна. Дом теперь принадлежит этой даме. Или вы хотите оспорить это со мной? — Савва улыбался так жутко, что помещик побледнел и выронил канделябр.

Толпа вокруг зашумела, подтверждая правоту правил клуба. Никто не хотел перечить безумному «Медному королю». Я молча собрала бумаги, чувствуя, как Лука в восторге дышит мне в шею. Мы выиграли не просто дом. Мы выиграли достаточно уютное будущее. Пора было уходить, пока Савва окончательно не потерял связь с реальностью.

Глава 49

Серые сумерки петербургского утра вползали в спальню, облизывая тяжелые бархатные портьеры. Я открыла глаза не от света, а от назойливого, приглушенного ропота в прихожей. Голос Степаниды, обычно подобный скрипу старой телеги, сейчас напоминал шипение рассерженного гуся. Она явно пыталась преградить кому-то путь, напирая всем своим необъятным авторитетом.

— Не велено, господа! Хозяйка опочивать изволят после трудов праведных. Приходите в присутственные часы, — чеканила нянька.

— Степанида, полно тебе! Мы по делу государственной важности! — сорвался на фальцет знакомый голос Алексея.

Я вздохнула, отбрасывая одеяло. Тело после вчерашней ночи в клубе и ментального поединка, в котором Лука выпил едва ли не половину не только сил Саввы, но и моих собственных, казалось налитым свинцом.

— Степанида, не томи людей, — крикнула я, накидывая шелковый халат глубокого винного цвета. — И ставь кофейник. На всех.

Я вышла в коридор, затягивая пояс. Алексей и Борис уже просочились внутрь. Алексей выглядел так, будто не спал трое суток: волосы всклокочены, глаза шальные, на щеке — мазок засохшей грязи или пороховой гари. Борис, напротив, застыл у вешалки каменным изваянием. С того дня, когда мы встретились в больнице у постели его сестры, он заметно осунулся, но во взгляде появилась та холодная собранность, которая бывает у людей, заглянувших за грань.

— Откуда? — вместо приветствия выпалил Алексей, делая шаг ко мне. — Откуда ты узнала про дом Великолукского? Ты хоть понимаешь, что мы там нашли?

Я жестом пригласила их на кухню. И намеренно прошла мимо двери в гостиную — там на столе покоились карты, записи о «первенцах» и ритуальные схемы, которые могли вызвать у жандармов слишком много ненужных вопросов. Кухня с её запахом жареных зерен и чисто вымытых досок была самым безопасным местом.

— Присядьте, — ровно произнесла я, опускаясь на стул. — Кофе сейчас будет.

— Какой кофе, Анна?! — Алексей почти кричал. — Там был ад. Десять девушек в подвале, замурованные за фальшивой стеной. Если бы не твой... твой «совет», мы бы через неделю выносили оттуда трупы. Или вовсе никогда бы не узнали об этом ужасе! Савва Великолукский — столп общества, меценат! Откуда у тебя сведения?

— Подслушала на вечернем приеме, — я грациозно приняла чашку из рук поджавшей губы Степаниды. — Мужчины за сигарами теряют бдительность, Алексей. Тебе ли не знать, как распускаются языки после третьей рюмки лафита.

Алексей сдвинул брови. В его взгляде промелькнуло не только неверие, но и горькое порицание.

— Вечерние приемы... Сибариты, — процедил он. — Пока мы в грязи и крови вскрываем гнойники на теле Петербурга, вы... И ведь как точно «подслушала»!

— Душа моя, тебе не кажется, что мальчик заигрался? Какое право этот поросёнок имеет, чтобы оценивать твои поступки, твой образ жизни? Или он думает, что… — Лука, как ни странно, заявил о себе только что, и я поняла, что до этого момента его просто не было дома. Я его не чувствовала. И приказа вечером никакого не давала. Так что, бес был предоставлен себе всю ночь после нашего возвращения из клуба! Где он был?

— Главное — результат, не так ли? — я сделала глоток, чувствуя, как тепло возвращает ясность мысли. — Что с Саввой?

— Девушек спасли. Всех, кроме одной... сердце не выдержало, когда мы ломали кладку, — Борис подал голос впервые, и его тон был глухим, как удары