Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Или, вернее, здесь жило равнодушие, которое страшнее любого разорения. Пыль и запустение, ставшие нормой жизни. Я поправила прическу и запахнула поглубже дорогое суконное пальто. Луки рядом не было — мой саркастичный спутник клялся догнать, пообещав напоследок, что, если я влипну в историю, он почувствует это по моим подвязкам. Узда Асмодея привычно обхватывала бедра, разливая по телу едва уловимую вибрацию — мою единственную страховку в этом сомнительном месте.

На мой стук дверь открылась не сразу. Послышалось тяжелое шарканье, лязг засова, и на пороге возникла женщина лет шестидесяти. Если бы урюк мог ожить и обрести крайне скверный характер, он выглядел бы именно так. Лицо её было сплошной сеткой глубоких, темных морщин, губы сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Одета она была в коричневое платье, когда-то дорогое, но теперь засаленное на рукавах и подоле. От неё веяло недоброжелательностью, как от закрытого склепа.

— Чего надобно, барышня? — голос её скрипнул, словно несмазанная дверная петля. — Ошиблись адресом? Здесь не лавка и не присутствие.

— Добрый день, — я постаралась придать своему лицу выражение той самой благостной и слегка наивной восторженности, которую Алексей Добролюбов считал признаком «прекрасной души». — Меня зовут Анна Львовна. Я представляю общество молодых дев, радеющих о судьбах сирот. Мы ищем богоугодные заведения, которым могли бы оказать вспоможение... Словом, я хотела бы узнать о вашем доме побольше.

Старуха смерила меня взглядом, в котором читалось явное желание захлопнуть дверь перед моим носом. Но слово «вспоможение», видимо, сработало как универсальная отмычка.

— Марфа Игнатьевна я, — нехотя буркнула она и отступила вглубь коридора. — Проходите, коли не брезгуете. Только у нас не хоромы.

Как только я переступила порог, в нос ударил тяжелый, густой коктейль запахов. Пахло переваренной капустой — вечной спутницей казенных домов, — но сквозь неё пробивался странный, приторно-сладкий аромат, напоминающий подгнивающие лилии, и едкий дым сгоревших сухих трав. Мой внутренний патологоанатом мгновенно сделал пометку: так маскируют запах тления или чего-то физиологически неприятного.

«Место для пары престарелых ведьм, а не для детей», — подумала я, глядя на темные углы прихожей, где паутина свисала тяжелыми фестонами.

Марфа Игнатьевна провела меня в гостиную. Здесь стояли два продавленных дивана, обитых потертым штофом, и массивный стол, покрытый пятнами от чайника. На стенах висели потемневшие литографии на библейские сюжеты, которые в этом полумраке выглядели скорее угрожающе, чем утешительно.

— Садитесь, коль пришли, — хозяйка указала на край дивана, сама же осталась стоять, скрестив руки на груди. — Что же ваше «общество» хочет знать? Помогать нам желающих немного. Единицы что-то жертвуют — то холста рулон, то крупы мешок. В остальном же Бог дает. Дети сами понемногу зарабатывают, да и крыше над головой рады. Иначе бы в канаве подохли, там им и место, байстрюкам.

— Сами зарабатывают? В таком нежном возрасте? — я изобразила легкое сочувствие, хотя внутри всё сжалось. — А как же... учение? Наверняка к ним приходят учителя, Закон Божий, грамота? Может быть, им нужны учебники?

Марфа Игнатьевна вдруг закинула голову и зашлась в сухом, лающем хохоте. Она смеялась так долго, что её лицо стало багровым, а глаза — колючими щелками.

— Учители! Слыхали бы вы себя, барышня! — она вытерла губы тыльной стороной грязной ладони. — Учители немало стоят, а эти голубчики только-только на хлеб себе и наскребают. Нет у них книг, окромя той, что душу греет. Они сейчас как раз тем и заняты — деньги добывают. Весь день в бегах, весь день в трудах. А вам, если денег дать не терпится, так мне давайте. Я уж распределю, кому корку, а кому обноски.

Она сделала шаг ко мне, и я почувствовала, как Узда Асмодея на моих бедрах вдруг стала по-настоящему горячей. Это был не сигнал. Так она реагировала на мой страх.

— А Варенька? — тихо спросила я, глядя ей прямо в глаза. — Она тоже сейчас на заработках? — решила я идти ва-банк.

Смех Марфы Игнатьевны оборвался так резко, будто ей перекусили горло. В гостиной воцарилась такая тишина, что я услышала, как за стеной скребется мышь. Взгляд старухи стал стеклянным, нечеловеческим.

— А вам зачем наша Варенька? — тихо, почти шепотом переспросила она. — Уж не за ней ли вы пришли?

Затхлый воздух гостиной, казалось, обрел плотность. Марфа Игнатьевна сидела напротив, и её маленькие, заплывшие глазки сканировали мой наряд, прикидывая стоимость каждой пуговицы. Я уже собиралась подняться — интуиция вопила, что в этом доме мертвечины больше, чем в секционном зале, — как вдруг шею обдало знакомым ледяным дыханием.

— Сиди, душа моя. Спину ровнее, взгляд — как у прокурора на расстрельном деле, — раздался над самым ухом бархатный шепот Луки. — Я пока проветрю это очаровательное гнездышко. Если эта старая сушеная вобла вздумает нервничать, я ей в голову такие картинки помещу, что она забудет, как дышать, не то что руками махать!

Присутствие беса подействовало лучше любого успокоительного. Узда Асмодея на бедрах отозвалась коротким, одобряющим импульсом. Я расслабила плечи и в упор посмотрела на хозяйку приюта. Спектакль «наивная барышня» пора было сворачивать.

— Давайте без экивоков, Марфа Игнатьевна, — мой голос зазвучал суше и жестче. — О Вареньке. Я знаю, что она здесь. И я знаю, что она — ваш основной доход.

Старуха вздрогнула, её хамская уверенность дала трещину. Она пожевала губами, становясь еще больше похожей на сморщенный урюк, и вдруг как-то по-бабьи обмякла, присаживаясь на край дивана поближе ко мне.

— Варюшка-то? — хрипло переспросила она. — Единственная кормилица, истинная правда. Ангел небесный, как есть ангел. Она по подворотням да у трактиров сказки сказывает. Голос у неё — ровно колокольчик серебряный. Заслушиваются люди, копейку не жалеют.

— Сказки? — я нахмурилась. — В таком возрасте?

— Так слепая она, барышня. Напрочь слепая, с самого рождения такой по свету ходит. Говорят, бабка её знаткой была, много всякого шептала ей на ухо, пока жива была. А у Вареньки память — дай Бог каждому. Она их наизусть знает, больше сорока штук! И ведь не просто лопочет, а ровно видит всё, что сказывает. И разноголосьем может…

— Сколько ей лет? — перебила я.

— Восемь примерно, а может, и семь. Кто ж