Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

— Ладно, успокойся, это я репетирую. Надо бы экономку завести, или кто там этим занимается?

— Я и есть экономка и кухарка… — начала было Степанида, но Катерина решила, что ее время пришло, и молчать сейчас как раз не имеет смысла.

— Экономка она, ага, ишь масла сколько в каше? А ты, Анна Львовна к каше даже не притронешься утром. Степанида это прекрасно знает, но ежеутренне наваливает вам цельную тарелку. А потом куда эта каша девается? Естественно, уносится нашей экономкой в направлении своего дома, или дома еёной сестры, где детей штук семь, а то и больше…

— Браво, брависсимо, Катерина, ты наконец смогла вывести эту бабу на чистую воду, да и слова подобрала все правильно. Моя школа! Горжусь тобой, девочка! Только не «еёной». Клянись, что этого я больше не услышу. Говори «её». — Лука смеялся так, что я еле сдержалась, чтобы не поддержать своего помощника. Степанида, похоже, пойманная на правде, как-то присела, уменьшилась, что ли.

— Айдате, барыня, помогу с платьем! — покорно прошептала она и вышла.

— Катерина, научись себя сдерживать, хорошо? – попросила я и вышла из кухни с кружкой. Корсет моя кухарка завязывала куда лучше девочки подростка.

— Правда всем глаза колет, да только прикрываются все ею, как могут… ишь чего… Экономка она! – донеслось до меня из кухни. Катя сегодня, похоже, выпила что-то типа «храброй воды».

В управлении пахло табаком и конторской пылью. Глеб Иванович Панфилов сидел за своим массивным столом, окруженный папками с золотыми гербами. Обер-прокурор Победоносцев, которого я не видела со дня нашей инициации, скорее всего требовал результатов, а результаты пока были только на бумаге в виде медицинских отчетов, над которыми я билась в тайне от Панфилова вот уже вторую неделю.

— Садитесь, Анна, — Панфилов даже не поднял головы. — Сейчас я закончу с Алексеем Петровичем…

Я обернулась. В углу дивана, заваленного картами, сидел Алексей.

— Анна Львовна! — он склонился в поклоне, задержав мою руку в своей чуть дольше, чем позволял этикет. — Вы выглядите... как весеннее утро в этом суровом Петербурге.

Рядом со мной раздался звук, похожий на подавленный рвотный позыв. Лука, невидимый и неслышимый для мужчин, уже устроился на подоконнике, сложив ноги крестом.

— Весеннее утро? Серьезно? — простонал бес. — Этот юноша питается исключительно стихами Фета? Анна, умоляю, спроси его, не тошнит ли его от собственной возвышенности. И посмотри на этот мундир — он же латаный в трех местах! Чистая душа в обносках... какая безвкусица.

Я мягко освободила руку, стараясь не смотреть в сторону кривляющегося Луки. Мне необходимо было расспросить Алексея о новостях, но ротмистр устроил все так, что мы с ним должны были разминуться.

— Благодарю, Алексей Петрович. Вы, кажется, заняты сейчас чем-то важным? Не хотите ли дождаться меня? – я указывала взглядом на окно, давая понять, что он может дождаться меня, как всегда, в парке.

— Алексей Петрович слишком занят, чтобы развлекать вас, моя дорогая пле-мян-ни-ца, — даже не взглянув на меня, по слогам ответил за офицера мой начальник.

Лука спрыгнул с подоконника и по-хозяйски прошелся за спиной Панфилова, запуская пальцы в его табакерку.

— Ротмистр — упрямый осел, — констатировал он. — А этот ваш златокудрый Алексей... Анна, посмотри, как он на тебя смотрит. Он же уверен, что ты — ангел милосердия. Если он узнает кто ты на самом деле, его инфантильное сердечко лопнет, как перезрелый помидор.

Алексей не дал мне знака, что будет ждать, совершенно отстраненно принял от ротмистра документы и попрощавшись вышел.

— Куда меня понесет сегодня, Глеб Иваныч? Очередное скучное мероприятие? Может вы все же расскажете мне о детях? Есть в деле что-то новое? — спросила я, игнорируя Луку.

— В трущобы Сенной, — Панфилов выпрямился, и в его глазах блеснул холодный стальной блеск, который на миг сделал его похожим на настоящего начальника. Ну, то есть он и был им, но сегодня, кажется, произошло что-то такое, после чего он точно терпеть мои выходки не станет – решила я и прикусила язык. — Говорят, там живет старуха, которая держит приют для бездомных детей. И одна из них — удивительной красоты девочка, которая наизусть читает сказки. А потом люди не помнят, что с ними произошло. Вот такое вот задание. Выясните там все, почистите, если нужно. Берите помощников, коли вдруг образумились. Все. У меня для вас всё!

— Сенная, — скривился Лука, поправляя манжеты. — Фу, Анна, там грязь и клопы. Но, полагаю, вы сегодня столкнетесь с чем-то тяжелым. Понимаете, если это то, о чем я думаю, увидев эту маленькую дрянь, вы не сможете выполнить свои обязанности. Идемте же, пока наш благородный «дядюшка» не начал рычать. Что-то мне подсказывает, что ему сегодня не до шуток.

Я кивнула Панфилову, не дожидаясь его разрешения.

— Мы проверим Сенную. И если я найду хоть один след потустороннего, Глеб Иванович, разберусь. Отчет принесу или отправлю завтра.

Когда мы вышли на улицу, Лука остановился еще о того, как я начала давать указания и сам сказал:

— Поезжайте на Сенную, душа моя. Думаю, мне хватит этого времени, чтобы хоть что-то здесь пронюхать и нагнать вас ровно в тот момент, когда вы выйдете из экипажа.

— Спасибо, Лука, — прошептала я и улыбнулась. Его рыжий взгляд скользил по моему лицу медленно, словно разыскивал на нем неразличимые человеческому взгляду мимические морщинки.

Я, наверное, не так торопилась бы на Сенную, если бы не девочка, читающая сказки. В голове моей очень быстро компилировались причинно-следственные связи. Там, где сказки, там и книжки, а где книжки, там и нашей вполне могло быть место.

Глава 45

Сенная площадь встретила своим привычным многоголосым гулом, запахом влажной лошадиной шерсти, гнилой капусты и дешевого табака. Петербург нынешнего века, здесь, в чреве города, совершенно не напоминал те парадные открытки с атлантами и золочеными шпилями, к которым я начала привыкать. Здесь время застыло в каком-то липком, сером безвременье, где каждый камень мостовой казался пропитанным потом и безнадегой.

Экипаж остановился у двухэтажного здания, которое когда-то, в лучшие свои годы, явно принадлежало крепкому купеческому роду. Но теперь дом выглядел как старик, за которым некому присмотреть: лепнина по карнизу облупилась, обнажая желтоватый кирпич, похожий на гнилые зубы, а окна... Окна были затянуты такой плотной коркой городской пыли