Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

хотела рассказать Ивану Ильичу о наших поисках в библиотеке, о теории Луки и Кати, но вовремя прикусила язык. В медицине, как и в следствии, разглашение информации раньше времени может всё испортить. Да и как бы я объяснила ему, откуда у меня такие подозрения? Со слов моего домашнего беса? Да еще и книга. Волшебная, так скажем. Скажи такое врачу, и он не просто тебя засмеет, но и вовсе перестанет допускать до пациентов.

— Анна Сергеевна, простите мне моё любопытство... Но где вы получили такое блестящее… если не медицинское образование, то знания? Ваши замечания по поводу симптомов, ваша манера осмотра... Это не похоже на курсы сестер милосердия.Доктор внимательно посмотрел на меня.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Нужно было отвечать быстро.

— Мой отец был доктором, — я опустила глаза, стараясь придать голосу печальную окраску. — Он очень хотел сына, чтобы передать ему практику, но родилась я. И он... он обучал меня всему, что знал сам. Мы проводили часы за анатомическими атласами и обсуждением случаев.

— Вот как? — Иван Ильич оживился. — А как была его фамилия? Возможно, я знал его? В нашем кругу все на виду.

Сердце пропустило удар. Вот он, риск, о котором я не подумала. Медицинский мир Петербурга конца девятнадцатого века — это тесный клуб.

— Простите, Иван Ильич, — я прижала платок к губам, изображая нахлынувшее горе. — Мне всё еще слишком тяжело говорить об этом. Потеря была внезапной, и воспоминания причиняют мне боль. Давайте лучше вернемся к Ивану.

Я видела, что доктор хочет расспросить меня дальше, но его деликатность взяла верх. Он виновато кашлянул и начал перечислять препараты, которые уже применялись к «заболевшим». Я слушала его, кивала, а сама думала о том, что ложь становится всё сложнее.

Выходя из больницы, я чувствовала на себе взгляды. В этом здании я сегодня была единственным ярким пятном. Но внутри меня росло холодное понимание: мы приближаемся к развязке. И эта развязка может оказаться куда страшнее, чем все сказки, которые Лука рассказывает Катерине.

Глава 44

Если современный Петербург из моей прошлой жизни в это время задыхался в пробках и гудел клаксонами, то утро образца 1884 года обрушивалось на меня звоном медных тазов, ворчанием экономки и едкими комментариями существа, которое официально в списках жильцов не значилось.

Я открыла глаза и уставилась в лепной потолок. Рядом, в инкрустированном кресле-бержер, сидел Лука. Выглядел он, как и всегда, ослепительно: накрахмаленная сорочка, шелковый жилет цвета переспелой вишни, идеально уложенные темные волосы. Он лениво рассматривал свои безупречные ногти, выгнув ту самую бровь, которая обычно предвещала порцию яда.

— Изволили очнуться, Анна Львовна? — пропел он своим бархатным баритоном, не оборачиваясь. — Я уж грешным делом подумал, что вы решили отоспаться, аки бледнолицая дева, коих обитает в этом здании достаточно, чтобы обеспечить никчемными женами целый полк…

— Заткнись, Лука. И какого черта ты делаешь возле моей кровати в моей комнате? — пробормотала я, садясь в постели. Голова слегка гудела, поскольку ночью мы с Лукой совершали очередную вылазку в очередное злачное место, чтобы сделать кошелёк с нашим бюджетом поплотнее.

Бес испарился, и я принялась расчесываться, а после искать халат.

За дверью спальни послышался грохот, а затем высокий подростковый голос:

— Положи нож на место, ты, рожа рогатая! Я сама морковь почищу!

— Катерина! — донесся громовой бас Степаниды. — Опять ты с пустотой бранишься? Вот те крест, выпорю, несмотря на то, что барышня тебя приветила! И нечего нож хватать, пальцы отчекрыжишь!

Я вздохнула и накинула шелковый халат, валявшийся почему-то за спинкой кровати. К роскоши привыкаешь быстро, особенно когда у тебя в сообщниках бес, способный «наколдовать» выигрыш в любом игорном доме Петербурга. Из забитой и неуверенной в себе девушки я стремительно превращалась в светскую львицу с опасными секретами.

В столовой разыгрывалась привычная мизансцена. Степанида, монументальная в своем гневе и накрахмаленном переднике, стояла у стола, уперев руки в бока. Напротив неё на стуле ерзала Катя. Девочка-полубес выглядела взъерошенной: её серые глаза сверкали тем самым нечеловеческим огоньком, который видела только я. Лука, просочившийся сквозь стену вслед за мной, изящно оперся на буфет.

— Какое плебейское воспитание, — вздохнул он, закатывая глаза. — Катерина, душа моя, ну зачем так вульгарно? «Рожа рогатая»... Где твой слог? Ты могла бы сказать: «О, благородный дух хаоса, не соизволите ли вы избавить кухню от своего высокопарного присутствия, дабы не смущать девственные очи нашей кухарки?».

Катя зыркнула на него и показала язык пустой области пространства рядом с буфетом.

— Он опять кривляется, — буркнула она мне. — Говорит, что Степанида готовит кашу для свиней, а не для приличных людей.

Степанида только перекрестилась.

— Опять бесуешься, егоза... Анна Львовна, вы уж приструните девку. С раннего утра сама не своя, всё бранится сама с собой и шепчется.

— Лука, оставь ребенка в покое, — прошептала я одними губами и села за стол, принимая от Степаниды чашку крепчайшего кофе. — Тебе мало того, что ты вчера довел до белой горячки того купчика в клубе?

Лука приложил ладонь к груди, изображая крайнюю степень оскорбленного достоинства.

— Помилуйте, Анна! Тот господин имел крайне скверные наклонности в отношении юных модисток. Я лишь слегка ускорил процесс его саморазрушения. И, заметьте, — он щелкнул пальцами, и в воздухе на мгновение материализовалась пачка явно несуществующих в природе ассигнаций, тут же исчезнув в складках его невидимого сюртука, — благодаря этому маленькому акту справедливости мы сегодня ужинаем не потрохами, а перепелами в брусничном соусе.

— Ты греховодник, — Катя схватила сушку и с хрустом её разгрызла. — Тебе за это в аду прогулы ставят.

— В аду, дитя мое, слишком жарко и катастрофически не хватает хорошего портного, — отрезал Лука. — А теперь попрошу тишины. К нам идет вестник. И, судя по запаху казенного сургуча, это от вашего... как его... Панфилова.

В дверь действительно настойчиво позвонили. Через минуту Степанида внесла на серебряном подносе записку. Плотная бумага, четкий, почти военный почерк Глеба Ивановича.

«Анна Львовна, прошу прибыть в Департамент к полудню. Возникли обстоятельства, не терпящие отлагательств. Г.П.»

— Хватит медлить, — я отставила чашку. — Степанида, приготовь синее платье с высокой талией. И вели извозчику ждать.

Степанида, замерла сначала, потом кашлянула, давая понять, что помнит наш уговор, и в списке ее дел