Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Ротмистр остановился у двери кабинета и посмотрел на меня с нескрываемым презрением.

— Нравится? Бросьте, Анна. Такие бессердечные особы, как вы, любят только хруст ассигнаций и мягкость шелковых простыней. Вы живете в этом своем доходном доме как куртизанка высшего разряда, а строите из себя сестру милосердия.

Это было грубо. Даже для него. Но я знала его слабое место — он терпеть не мог женских сцен.

— Ах так? — я театрально прижала платок к губам. Лицо мое моментально исказилось, в глазах заблестели вполне настоящие слезы (годы практики в морге научили меня вызывать нужные эмоции по щелчку пальцев). — Вы бессердечный мужлан, дядюшка! Жестокий, черствый сухарь! Я к вам со всей душой, а вы...

— Иди за мной! — рявкнул он, пугаясь, что мой голос сорвется на визг, который услышит все управление.

В кабинете он быстро черкнул адрес на клочке бумаги и буквально швырнул его мне.

— Он уехал десять минут назад. Если поспешите, застанете. Но в дело не вмешиваться! Завтра мне принесут распоряжение, и я дам тебе новое задание. Хватит в игрушки играть.

— Снова бес из земли и палок? — съехидничала я, мгновенно вытирая слезы и пряча бумажку в ридикюль.

— Радуйся, что пока из земли, — буркнул он, почти выставляя меня за дверь. — Ступай уже.

Оказавшись на улице, я по привычке хотела пожаловаться Луке на несносный характер начальства, но вовремя вспомнила — бес сейчас занят «трапезой». И, к своему удивлению, я почувствовала укол одиночества. Мне не хватало его ядовитых комментариев и вечного нытья. Без него Петербург казался просто холодным городом, а не театральной декорацией для мистической драмы.

Старый госпиталь на окраине выглядел удручающе. Облупившаяся штукатурка, ржавые решетки и тяжелые дубовые двери, у которых дежурили двое хмурых жандармов. Пару экипажей стояли поодаль, кучера нервно курили, поглядывая на окна.

Я уверенно подошла к охране.

— Я к офицеру Алексею Петровичу. У меня срочное донесение от ротмистра, — я слегка помахала бумажкой, на которой был написан адрес, надеясь, что жандарм не станет вчитываться.

Упоминание ротмистра подействовало безотказно. Меня провели внутрь. Запах здесь был специфический: смесь уксуса, хлорки и старого, непроветриваемого горя. Огромное крыло здания было выделено под это странное собрание.

Алексей увидел меня в конце длинного коридора. Его лицо выразило целую гамму чувств — от испуга до тайной радости. Он быстро подошел и завел меня в огромную палату. Кровати отсюда вынесли, поставив вместо них длинные лавки, на которых сидели люди. Десятки людей.

— Анна? Что вы здесь делаете? — шепотом спросил он, отпуская провожатого.

— Что здесь происходит, Алексей? Зачем этот съезд скорбящих?

— Доктор Венчицкий пожаловался, что родители осаждают Градскую больницу. Они кричат, требуют ответов, мешают работать. Ротмистр велел собрать их здесь, чтобы «провести разъяснительную беседу». Но они же не дураки, Анна. Они понимают, что их детей просто спрятали за стену, из-за которой нет вестей.

Я осторожно вывела его в коридор, подальше от лишних ушей.

— Слушайте меня внимательно. Вчера, когда мы ушли от того мальчика, Ивана, Катерина рассказала мне кое-что важное. Она подружилась с его сестрой.

Лицо Алексея вытянулось. Я продолжала:

— Появилось имя. Варенька. Некая девочка, которая знакомится с детьми в библиотеках или на улице. Она кажется им больной — чихает, выглядит бледной. И она дает им книгу. Интересную книгу, которую «обязательно нужно прочесть».

— Книга... — прошептал Алексей. — Значит…

— Именно. Мне нужно поговорить с ними. Со всеми. Прямо сейчас.

Алексей замялся, оглядываясь на сослуживцев, которые с любопытством поглядывали на нас из конца палаты.

— Анна, я не могу... Как я объясню ваше присутствие? Вы здесь официально никто.

— Скажи, что это приказ ротмистра. Что женщинам люди доверяют больше, что я здесь, чтобы собрать анамнез... придумай что-нибудь! Ты же закон и порядок тут, в конце концов.

Он прикусил губу, вглядываясь в мои глаза, и, видимо, нашел там ту уверенность, которой ему самому не хватало.

— Хорошо. Идите за мной.

Следующие три часа превратились в кошмарный марафон человеческого горя. Я переходила от одной семьи к другой, записывая в блокнот каждое слово. Я спрашивала не о симптомах — их я знала и так. Я спрашивала о случайных встречах, о новых друзьях, о вещах, которые дети приносили в дом. А потом напоминала о девочке. И описывала свою Катерину.

Из тридцати семей о Вареньке вспомнили только трое.

— Да, была такая, — говорила заплаканная мать Оленьки. — Приходила к нам. Тихая такая, всё в платочек чихала. Оленька её жалела, говорила — сиротка, а такая образованная. Принесла ей книжку в кожаном переплете, сказала, что это сказки о старых временах. Оленька её под подушкой держала...

Другой отец вспомнил тоже:

— Мой сорванец тоже про библиотеку заладил. Мол, встретил там барышню, она ему книжицу дала почитать, чтобы в науках преуспел. Я еще удивился — когда это мой лентяй книгами заинтересовался?

Картина складывалась пугающая. Варенька не была случайным прохожим. Она была разносчиком. Своего рода «нулевым пациентом», который сознательно или нет распространял заразу через предмет. Только, вот, сама-то Варенька не лежит ли сейчас при смерти?

Но когда я подошла к родителям Ивана — тем самым, у которых мы были вчера, — меня ждал сюрприз.

— Нет, Анна Львовна, — покачал головой отец Ивана. — Никакой Вареньки мы не видели. Ваня всё дома сидел, помогал мне. В библиотеку? Да когда ему? У нас каждая копейка на счету.

Я настояла поехать к ним, чтобы поговорить с Машей. И к моей радости, мать семейства, молча посмотрела на мужа. Будто сказала: «Ты оставайся, а я съезжу, и сделаю все что могу и не могу». Он кивнул.

Это была женщина той редкой породы, которую не ломают даже самые страшные известия. Высокая, сухая, с прямой спиной и взглядом, в котором горело не отчаяние, а ледяная, деятельная решимость. Она была из тех, кто в одиночку вытаскивает семьи из пожаров и стоит до последнего у операционного стола. Голос её был низок и тверд.

— Мой муж останется здесь, с Ваней. Он... слабее меня. А я поеду с вами. Маша дома, с младшими. Если кто и знает, с кем болтал мой сын по вечерам, так это она.

Сначала Маша