Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Я задула свечу, и дом окончательно погрузился во мрак, в котором отчетливо слышались только часы.

Глава 41

Утро началось не с кофе, а с того, что Лука, материализовавшийся в виде долговязого приказчика в излишне накрахмаленном воротничке, уже пятнадцать минут методично капал мне на мозги.

— Анна, душа моя, ну будь же ты благоразумна! — он картинно всплеснул руками, едва не задев люстру. — Портной — это не просто человек. Это консервированный деликатес, приправленный грехами и страхом. Если ты хочешь, чтобы твой верный слуга имел силы защищать тебя от столичных сквозняков и заезжих чернокнижников, мне нужно питаться правильно! А ты держишь его в подвале, как залежалую репу.

— Если ты не замолчишь, я начну кормить тебя исключительно святой водой и чтением псалмов на ночь, — отозвалась я, затягивая шнуровку корсета. — Портной — свидетель. И пока он не выговорит всё, что сотворил, он неприкосновенен.

— Диета из моральных принципов — самая изнуряющая вещь на свете, — буркнул бес и внезапно растворился в воздухе.

В дверь решительно постучали. Я отправила Катерину открыть, но не удержалась сама, и, накинув халат, вышла в прихожую. На пороге стояли Алексей Петрович и Борис. Вид у обоих был такой, будто они всю ночь провели, изучая протоколы вскрытий при свете огарка свечи. Я удивленно приподняла бровь, но отступила, пропуская их в прихожую.

— Катенька, деточка, распорядись насчет чая, — крикнула я в глубь дома. — И печенье то, с корицей, не забудь.

Мы прошли в гостиную. Алексей Петрович, обычно безупречно собранный, нервно потирал переносицу. Борис же просто выглядел как туча, готовая разродиться грозой.

— Что привело вас в такой час? — спросила я, усаживаясь в кресло и поправляя полы халата. Мой магический пояс, скрытый под платьем, привычно холодил кожу, даря обманчивое, но приятное чувство всевластия.

— Десятый, Анна, — глухо произнес Алексей. — Еще один подросток. Иван, шестнадцать лет. Но самое скверное не это. Он уже в «терминальной» стадии, как и те первые бедолаги, которых мы нашли в начале месяца. Болезнь съела его за считанные дни.

— Десятый? — я почувствовала, как внутри всё сжалось. — Вы уверены, что…

— Я еду с вами, — отрезала я, вставая. Выяснять, почему Борис ведет себя так, словно изначально вел дело, попросту не было времени. Да и желания.— Теперь я вообще ни в чем не уверен, — перебил его Борис. — Мы думали, что контролируем ситуацию, но этот мальчик... Доктор в больнице буквально выставил его родителей за дверь. Сказал, что «места нет, а истерики мешают науке». Мы решили съехать к ним на окраину. Людям нужно хоть что-то объяснить, пока они не подняли на вилы ближайшего аптекаря.

Алексей кивнул, в его глазах промелькнуло облегчение:

— Мы именно об этом и хотели вас просить, Анна. Ваш взгляд... он трезвее нашего.

Из угла послышалось издевательское шипение Луки, невидимого для мужчин: «Конечно, едем! Едем смотреть на нищету и страдания, это же так освежает аппетит! А портной тем временем зачерствеет, как вчерашний калач...»

— Замолчи и собирайся, — шепнула я, проходя мимо пустого угла.

Катерина, принесшая поднос с чаем, замерла:

— Анна Львовна, возьмите меня с собой! Пожалуйста. Я всё в доме убрала, Степаниде помогла, мне тут... скучно. Стены давят. Может и пригожусь зачем, ну, мало ли, сбегать куда, или подслушать… ну, я у вас-то этим не занимаюсь, а вообще… слух у меня знаете какой!

Я хотела было отказать — не место ребенку там, где пахнет смертью и безнадегой, — но посмотрела в её глаза, полные какой-то взрослой решимости, и сдалась.

— Хорошо. Но будешь слушаться беспрекословно.

— Прекрасно! Просто великолепно! — голос Луки, теперь уже осязаемо-скрежещущий, раздался прямо у моего уха. — Теперь у нас не следственная группа, а передвижной сиротский приют. Давай еще козу наймем и медведя с балалайкой, чтобы окончательно вписаться в сельский пейзаж. Анна, мы «скатились». Из грозных охотников за нечистью в нянек при пансионе.

Мы выехали незамедлительно. Окраина Петербурга встретила нас серыми испарениями и запахом гниющей древесины. Дом Ивана оказался небольшим, но когда-то, видимо, вполне добротным строением, которое держалось на добром слове и нескольких слоях старой краски. Двор чисто подметен, но эта чистота лишь подчеркивала бедность: заштопанные простыни на веревках, видавшая виды одежда.

Внутри нас встретила тишина, пропитанная любовью и тихим горем. Трое детей жались друг к другу на диванчике, а мать, женщина с изможденным, но удивительно добрым лицом, пыталась согреть руки у печи.

— Это Катерина, моя племянница, — представила я девочку. — Катя, побудь с ребятами во дворе или в сенях, нам нужно поговорить с родителями Ивана.

Мужчины начали расспросы. Я ходила по комнате, подмечая детали. Здесь не было роскоши, но каждый угол дышал заботой. Старые игрушки, аккуратно сложенные книги, чистые, хоть и поношенные платья. Мы провели там час. Снова те же симптомы: внезапный жар, чихание, переходящее в замедление дыхания, странная апатия. И снова — ни одной зацепки. Никто не заходил, ничего подозрительного не ели, в дурные компании не вступали.

Мы уезжали, чувствуя себя абсолютно беспомощными. Алексей хмурился, Борис молчал, а я чувствовала, как отчаяние начинает медленно затапливать сознание.

Вернулись мы уже сильно после обеда. В доме было тепло, но уют не радовал. Я заперлась в кабинете, разложив перед собой записи по делу о детях, пытаясь найти хоть какую-то закономерность.

Лука, приняв свой привычный облик — нечто среднее между вальяжным дворянином и тенью — вышагивал по ковру.

— Знаешь, Анна, — начал он свой очередной спич, — чем беднее эти ваши аристократы или просто люди, тем они... честнее в своей доброте. Видела, как та девочка, Машенька, опекала мелких? Прямо святое семейство в миниатюре. Людям в таком состоянии определенно нужно помогать и словом, и делом, а вот тем, кто пожирнее живет, понажористее, нужно прощаться с земными тяготами... ну, или хотя бы с деньгами. Катерина, ты ведь понимаешь, о чем я?

Катя, сидевшая в глубоком кресле с томиком стихов, подняла голову. Её лицо было серьезным.

— Заметила, — тихо сказала она. — Машенька очень добрая. Она только всё время извинялась передо мной.

— За что? — я отвлеклась от бумаг, глядя на нее.

— Она меня несколько раз Варенькой назвала. Сказала, что мы с этой Варей очень похожи — и