Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

прошли с ним в гостиную. Мужчина озирался, даже немного робея, будто боясь что-то задеть. Моё жилище, и правда, было слишком пафосным для скромного поручика. Я попросила Катерину сделать кофе. Лука, незаметный для Алексея, наблюдал за нами, подначивая поручика колкими шуточками. Благо, тот его не слышал.

— Я смог поговорить с другими, не со всеми, конечно, Анна, с тремя родителями наших жертв смог, — начал Алексей, когда Катерина принесла кофе и удалилась. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел огонек надежды. — В общем, вы оказались правы. Перед тем, как слечь, все они приболели. Будто простыли...

— Значит, простыли? — переспросила я, и мой взгляд скользнул к Луке.

— Да, — кивнул Алексей, — чихали, кашляли, хотя обошлось без жара. А вот через день-другой сваливались без сил. Я снова посмотрела на Луку.

Тот стоял, неподвижный, и только часто-часто моргал, словно внезапно ослеплённый ярким светом. Его обычная бесшабашность куда-то испарилась. Он поймал мой взгляд и медленно, почти незаметно, покачал головой. Это было его подтверждение. Мои подозрения сгущались в неприятные мысли.

Когда за Алексеем закрылась тяжелая дубовая дверь, в гостиной воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после ухода человека, принесшего дурные вести. Воздух в комнате казался застоявшимся.

Я медленно вернулась в гостиную. Мой взгляд упал на диван, обитый тяжелым изумрудным бархатом. Там, среди расшитых подушек, медленно проступал силуэт. Лука становился почти прозрачным — верный признак того, что он либо крайне взволнован, либо пытается стать частью интерьера, чтобы избежать неприятного разговора. Его контуры мерцали, как марево над раскаленной мостовой, а сквозь его «камзол» можно было разглядеть рисунок обоев на стене.

Я села на диван напротив, сложила руки на коленях и уставилась на него долгим, тяжелым взглядом. Тем самым, которым патологоанатом смотрит на секционный стол, когда понимает, что причина смерти была вовсе не в том, что указано в сопроводительной записке.

— Это не я, моя госпожа! — вдруг выпалил бес, не дожидаясь вопроса. Он материализовался окончательно, обретая плотность и цвет. — Вот те крест, не я!

Он с такой неистовой силой прижал ладонь к груди, как будто действительно носил там распятие. Движение было настолько естественным, натренированным веками наблюдения за человеческим лицемерием, что на мгновение я почти поверила в его набожность. Но только на мгновение.

— Ясное дело, не ты, — холодно отозвалась я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно. — Неужели ты думаешь, что я бы этого не узнала? Я твоя хозяйка, Лука. Твои мысли для меня — как открытая книга, даже если страницы в ней изрядно заляпаны сажей.

Я блефовала. Нагло, по-крупному, вытягивая из него информацию его же собственными методами. На самом деле, я лишь начинала нащупывать границы нашей связи, но Лука, при всей своей древности, обладал одной чисто человеческой слабостью — он был чертовски самолюбив и легко велся на лесть или угрозу своей уникальности.

— Да, мог быть бес! — не унимался он, вскакивая с дивана и начиная мерить комнату шагами. — Мог быть какой-нибудь мелкий пакостник, из тех, что по подворотням блох собирают. Мог их всех вот эдак, как и я сегодня того жандарма, подтолкнуть к легкому недомоганию. Ну, чихнули разок, ну, глаза заслезились… Это же милое дело! Человек слабеет, воля его капает по капле, а мы тут как тут, с ложечкой. Но потом-то... оно проходит! Чихнул — и забыл.

Я молчала, и в голове моей медленно, со скрипом, проворачивались шестеренки. Только сейчас я по-настоящему осознала, почему меня так кольнул этот утренний эпизод в управлении. Чих жандарма, его внезапная слабость, которую Лука вызвал одним коротким выдохом... Мать Ольги, одной из тех несчастных девочек, тоже упоминала «странную простуду». Сначала легкий насморк, кашель, а потом — темнота.

— Значит, бес мог всех этих детей «заразить» чиханием, — проговорила я вслух, скорее для себя, чем для него.

— И что дальше? — Лука замер посреди комнаты, картинно изогнув бровь. — Бес не мог наслать на них эту хворь, в которой они сейчас. Чтобы так выпить человека, до самого донышка, чтобы он впал в беспамятство и начал таять, как свечка на ветру — для этого нужно столько сил, госпожа, что вы бы почуяли его за версту! Такой сильный дух в пределах города фонил бы так, что у всех собак в Петербурге шерсть дыбом встала бы. А я? Я бы его за версту унюхал! Паленой серой несло бы на весь Невский. Нет таких бесов в Петербурге, которые могут незаметно превратить ребенка в живую мумию.

Он подошел ближе и заглянул мне в глаза, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на искреннее беспокойство.

— Ты же не думаешь, что этим я занимался? Пока ты спала или книжки свои умные читала?

— Кто тебя знает, Лука, — вздохнула я, чувствуя, как наваливается усталость. — Ты в последнее время сам не свой. То высокопарные речи толкаешь, то ругаешься как последний извозчик на Сенной. Где гарантия, что ты не нашел себе новый «источник питания»?

Лука обиженно надулся, став похожим на нахохлившуюся ворону. Я заметила, что Катерина, всё это время тихо сидевшая в углу на маленьком пуфике, смотрит на нас во все глаза. Её рыжие волосы выбились из-под чепчика, а пальцы нервно терли край передника.

Катенька, — мягко позвала я, — сходи-ка ты в лавку за молоком. Да посмотри, чтобы свежее было, утреннего удоя. И сушек возьми, тех, что с маком, к вечернему чаю.

Девочка заметно расстроилась. Ей явно хотелось остаться и понять, что за драма разыгрывается в кабинете её новой хозяйки. Но дисциплина, вбитая годами суровой жизни, взяла верх. Она медленно поднялась, поправила платье и направилась к выходу. У самого порога она замерла, словно что-то вспомнив. Обернулась, и в её глазах мелькнула тень сомнения.

— Барышня... Степанида велела передать, когда вы вернетесь... что деньги заканчиваются у неё. На провизию, говорит, едва до завтрашнего утра хватит. Рынок нынче дорог, а мука и вовсе в цене подскочила.

Я невольно поморщилась. Бытовые проблемы врывались в моё мистическое расследование с грацией пьяного медведя. Финансы... Мой «пафосный», как я иногда его называла, образ жизни требовал немалых вложений, а жалованье стражницы теперь уходило туда – же – на поддержание моего внешнего вида и внутреннего содержания в виде мясных блюд.

— Пора за ними сходить, — голос Луки изменился мгновенно. Из обиженного призрака он превратился