Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Выходец из крестьянской среды, он всю жизнь с кем-то боролся, разоблачал, срывал покровы. Как часто это случается, жертвами становились вчерашние приятели или даже друзья. Общение с Буниным началось еще в годы гражданской войны, когда Наживин издал памфлет «Что же нам делать?». В отличие от Николая Гавриловича, писатель не предлагает строить хрустальные дворцы или освобождать женщин от тирании домостроевских устоев. Наживин предлагает разобраться с еврейским вопросом. Публикация вызвала кипение в либеральной прессе юга России. Бунин высказался в защиту коллеги на страницах газеты «Южное слово» осенью 1919 года:

«Повторяю: можно соглашаться или не соглашаться с Наживиным, можно спорить с ним, опровергать его, сожалеть, что он больше не социалист, не революционер, а конституционный монархист, как он стал теперь открыто называть себя, можно пожать плечами, что он полагает, что следует объявить евреев иностранными подданными, – если только точно, что он полагает это, – но так непристойно травить его, как начало “Современное слово”, кидаться с такой яростью затыкать рот большому русскому человеку и писателю, – недопустимо, непозволительно и уж во всяком случае “нелиберально”».

«Большой русский человек» не простил заступничества. Да, в первые годы эмиграции он ведет с «дорогим Иваном Алексеевичем» внешне почтительную переписку и регулярно отправляет ему свои книги, которые выходят с сомнительным постоянством: «…любимому писателю моему, на нестрогий суд». Но постепенно нарастает раздражение. Связано он было, в числе прочего, и с тем, что многочисленные романы и исторические исследования Наживина не находили своего благодарного читателя. Писатель старался выбирать темы ходовые и актуальные. В 1923 году издается роман «Распутин». Почти полторы тысячи страниц «романа» представляют собой пересказ сплетен и слухов, разбавленных живой авторской фантазией, способной поставить в тупик неподготовленное сознание.

В переписке с Буниным отражена и политическая эволюция Наживина. В первые годы эмиграции он оказался на крайне правом фланге. Писатель участвовал летом 1921 года в конгрессе Высшего монархического совета, который прошел в баварском курортном городке Бад-Рейхенгалле. Наживин пишет «прелестные» письма Бунину, предлагая тому «присоединиться». Из июньского письма того же года:

«Но главная заслуга Рейхенхалля в том, что там открыто сказали: нужен царь, а вы побоялись сказать то, что думаете…»

Не забывал Иван Федорович и об еврейском вопросе. Из того же письма:

«Иногда у нас расшаркивались чересчур усердно перед старым и мертвым, не понимая, что оно мертвое, а у вас неприличны были эти реверансы перед жидом. Из того, что нашелся еврей порядочный, никак не следует, что Россия должна все им забыть и простить. Нет, этого не будет!»

Следующий шаг в мировоззренческой эволюции Наживина не заставил себя ждать. О чем с радостью он рассказал в письме Бунину от 13 января 1922 года:

«Я с треском подал в отставку из всех монархических организаций, в которых состоял. Это дурачье решительно ничему не научилось и ничего не поняло, и под влиянием этих господ я левею неудержимо и не знаю, где остановлюсь!»

После участия в монархическом съезде прошло всего лишь полгода… Останавливаться Наживин не умел. Если по политической шкале его потащило влево, то он должен был там встретиться с центристом Буниным. Но станция «Центральная» промелькнула, и Наживина занесло куда-то дальше. С одной стороны, он вступает в переписку с Горьким, прощупывая, таким образом, возможность печататься в Советской России. С другой, общается с Густавом Нобелем – членом семьи изобретателя динамита и основателя той самой премии, которая совсем скоро будет дискредитирована. Из письма Г. Нобелю от 11 февраля 1932 года:

«Опять предлагаю себя, старика (мне терять нечего уже) для организации тут, на местах, ударных дружин: убирать полпредов, торгпредов, Максимку Горького – увеличить панику в Кремле этими раскатами грома».

Со временем Наживин начинает сколачивать антибунинскую коалицию. Нужно отдать должное Ивану Федоровичу. В союзники приглашались почти все известные русские писатели. Не были обойдены вниманием и друзья Бунина, включая Алданова – одного из самых преданных почитателей автора «Жизни Арсеньева». Алданов отделался привычным вежливым письмом с призывом забыть обиды и дружить. Наживин бросает на стол козырь. Вспомнив о заступничестве Бунина, он заявляет об оголтелом антисемитизме Ивана Алексеевича. Из письма Сергею Сватикову – историку и деятелю Временного правительства:

«…И заметьте: Ванька – яростный антисемит (с глазу на глаз), и жидки все же тянут его вверх. Какой бардак этот наш литературный мир».

Знак безусловного падения – присуждение Бунину Нобелевской премии. Иван Федорович осознал, что уже нельзя просто рассылать письма, взывать, объяснять. Необходимо обратиться к широкой публике. Наживин пишет очередную книгу. Как и многие его сочинения, она состояла из двух томов. Но в отличие от романных, броских названий заголовок на этот раз имел приглушенный, академический характер – «Материалы к истории новейшей русской литературы». Может быть, автор рассчитывал на то, что в будущем книга попадет в руки филологам и таким образом опосредованно окажет влияние на статусное восприятие личных недругов писателя Наживина? Уже первый раздел «Материалов…» с приметным названием «Похороны Бунина» вводил читателя в курс дела. Увы, охотников печатать почти научный труд не нашлось. И вновь был вынужден откликнуться Алданов. Из письма Наживину от 24 декабря 1933 года:

«Не имею никакого права что бы то ни было советовать, но, право, мне кажется, что Вы напрасно взялись за эту книгу. Всех нас, и Вас, и Бунина, и Мережковского… ждет тот скромный “суд истории”, на который могут рассчитывать писатели: скажем, будущий Скабичевский. Его дело будет во всем разобраться. Вы напишете страстно, сгоряча. Если б еще Вы как писатель говорили только о книгах других писателей, это я понял бы. Но Вы, очевидно, хотите говорить и о людях. Не могу этому сочувствовать. Для этого время не наступило, и не нам об этом писать».

Еще более определенным был Михаил Осоргин. В том же 1933 году он письменно объяснил Ивану Федоровичу, почему не хочет с ним сотрудничать:

«Что же касается до Вас, Иван Федорович, то разве же можно с Вами совместно работать! Вы – присяжный ругатель, часто – за дело, чаще – зря, и притом грубо. Прямота, надеюсь, и мне свойственна, но грубость окончательно чужда: не чувствую в ней потребности. Окатывали всякими словами Алданова – а потом ему пишете письма и сами же называете его “живым”. Вероятно, и со мной так же поступаете. В счет Вам этого я не поставлю (по привычке и равнодушию), но другие не могут не поставить, и ведь они правы! Как же иметь с Вами дела? Любите Вы себя; Ваше право; я тоже себя люблю, хоть и не так уж