Космология и практика сибирского шаманизма - Елена Вадимовна Нам

из двух групп знаков имеет свои особенности существования во времени. Словесно-дискретные знаки легко синтагматизируются, то есть складываются в цепочки. Иконические знаки выступают как взаимоподобные символы, или ассоциации. В соответствии с этим можно выделить линейное (историческое) восприятие времени и замкнуто-циклическое отношение к времени. В словесно-дискретных языках знак соединяется со знаком, образуя цельный текст – повествование. В континуальных языках, основу которых составляют иконические знаки, происходит трансформация одного знака в другой, или уподобление одного другому. Таким образом, знаки находятся друг с другом в отношениях гомеоморфизма [1339].

Третий и четвертый пункты формируют дуальную схему, где знак равенства между парами понятий касается прежде всего отношения ко времени. Они характеризуют либо временны́е (необратимые во времени), либо вневременны́е (обратимые во времени) структуры:

синхрония/диахрония = парадигматика/синтагматика

5) Для архаического (мифологического) сознания в наибольшей степени было характерно использование парадигматической, ассоциативной или континуальной составляющей мыслительной деятельности. Это привело к созданию особой модели пространства-времени, которая была прекрасно проанализирована в трудах М. Элиаде. Основу его размышлений составляет дихотомия «сакрального» и «профанного». О выделении двух противоположных сфер бытия в рамках мифологического и религиозного мышления писали Э. Дюркгейм, Б. Малиновский, К. Гирц и др. Однако именно М. Элиаде дал развернутую характеристику пространства и времени в рамках этих типов мышления. В логике нашего дискурса наибольшую важность представляют два тезиса его теории. Во-первых, в качестве сакрального образца выступает некое пра-время, исходная точка, с которой начался отсчет становления мира. Исходя из этого смысл всего существования человека заключается в периодическом возвращении этого времени, в повторении космогонического акта и тем самым – в уничтожении истории. Во-вторых, особую роль приобретает сакральный центр, то есть та точка в пространстве, где человек вновь может обратить время вспять, прикоснуться к сакральным образцам, наполняющим его жизнь высшим смыслом [1340]. Таким образом, бытие не разворачивается в линию, а располагается на концентрических кругах, где значение любого культурного явления определяется его близостью к сакральному центру, но все они так или иначе повторяют сакральные образцы.

6) Схожие идеи мы можем найти у К. Леви-Строса в его анализе мифа и мифологического мышления. Миф соотносится и с языком, и с речью. Следовательно, он существует как во времени, так и вне его. Эта антиномия разрешается таким образом, что миф использует третью временную систему, которая сочетает в себе и свойства языка, и свойства речи. С одной стороны, миф отсылает нас к событиям, которые произошли в определенный момент времени (в очень далеком прошлом), с другой стороны, эти события существуют вне времени, поскольку они периодически повторяются вновь в настоящем [1341]. Сам миф обладает слоистой структурой, которая образуется путем бесконечного числа повторений, путем постоянного возвращения и нового обыгрывания одних и тех же тем. При этом каждый новый слой не повторяет с точностью предыдущий, но чем-то отличается от него. А значит, миф постоянно растет, развивается по спирали [1342].

Содержание пятого и шестого пунктов можно представить в виде следующей схемы:

сакральное/профанное = центр/периферия

Время и пространство в мифе

Многие космогонические мифы фиксируют ситуацию перехода от непрерывности к дискретности и, следовательно, от природы к культуре. Происходит сегментирование пространства, деление его на части – небо отделяется от земли, свет от тьмы, земля от воды и т. д. При этом мы понимаем, что вместе с этими действиями происходит некий временной сдвиг, вернее, они являются лишь иллюстрацией рождения времени. Рождается время, которое можно фиксировать, делить, измерять, переживать его течение, беспокоиться о невозможности его возвращения. В качестве одной из ключевых категорий для характеристики экзистенциального измерения времени можно назвать именно беспокойство. Возможно, что культура во всем многообразии ее проявлений является результатом беспокойства по поводу утекающего времени. Ведь только освобождаясь от диктата времени, мы обретаем покой. Главный вопрос заключается в том, что это беспокойство может выражаться совершенно по-разному. В архаических и традиционных культурах главная забота человека – периодическая отмена времени, его новое рождение и переход на новый виток. В культурах христианского корня, осознавших необратимое течение времени, наблюдается стремление к выходу из этого потока и обращение к вечности (надежда на ее обретение в будущем). В буддизме круговорот бытия – колесо сансары – предполагает, что человек попадает в сети времени и лишен надежды на избавление в будущем. Поэтому он должен выйти из этого круговорота, освободившись от пут времени. Современный человек, пребывая в заботах по поводу невозвратно утекающего времени и не понимая его природы, постоянно ускоряет темп собственной жизни, заставляя время бежать еще быстрее и тем самым попадая в замкнутый круг.

Невозможно до конца понять природу времени, не разобравшись в том, как оно рождается. Как человек выпадает из потока чистой длительности, лишенной какой-либо ценности, которую можно измерить? Эти вопросы очень сложны для нашего понимания. Однако есть вероятность того, что одним из важнейших факторов осознания времени стало овладение речью. Давайте вспомним идею Ф. де Соссюра о том, что мышление, взятое само по себе, вне языка, похоже на туманность, лишенную каких-либо границ. Звуковая субстанция сама по себе также не является чем-то более определенным. Она – всего лишь пластическое вещество, способное обрести любую форму. Но объединение мышления и звука с неизбежностью приводит к разграничению единиц. «Все сводится к тому в некотором роде таинственному явлению, что «мысль-звук» требует наличия делений и что язык вырабатывает свои единицы, оформляясь между двумя бесформенными массами» [1343]. При этом звук, приобретший свойства «означающего» (акустического образа), имеет лишь одно измерение – линию времени, где элементы следуют один за другим, образуя цепь.

Повсеместно у «первобытных» народов мы встречаем особое отношение к слову, наделение его магическими свойствами, способностью изменять реальность. Если следовать логике нашего рассуждения, то произнесенное слово каждый раз выхватывало человека из потока чистой длительности (тьмы бессознательного, по терминологии К. Г. Юнга), обращая его к новому способу бытия. Амбивалентность отношения к слову, как и ко всему сакральному, заключалась в том, что, с одной стороны, произнесенное слово каждый раз актуализировало трагическую необратимость времени, а с другой стороны, не менее трагичным представлялся и отказ от слов, грозивший погружению во тьму безвременья. В этой ситуации первобытное мышление выбирает срединный путь, своего рода медиацию – периодический возврат к началу времени и таким образом аннулирование того, что уже было пройдено.

Известный тезис теории Ф. де Соссюра гласит, что связь означающего и означаемого в языке произвольна, ассоциативна, то есть немотивирована. Благодаря этому свойству ассоциативные, парадигматические связи активно использовались в мыслительных операциях