Космология и практика сибирского шаманизма - Елена Вадимовна Нам

по знаковому упорядочиванию реальности. Но при этом мы видим, что тот космический порядок, который разворачивается перед нами в мифологических текстах, отнюдь не произволен, и одни и те же космологические сюжеты повторяются в мифах разных народов. К. Леви-Строс справедливо заметил, что мифы сочетают в себе рассказанную историю, которая характеризует истекающее время, и пребывающую неизменной структуру. Этот важный тезис может быть значительно дополнен. Синтагматическая составляющая языковой деятельности предполагает жесткую детерминированность расположения знаков, обусловленную их необратимостью во времени. В процессе мышления синтагматика действует в сочетании с ассоциациями и серьезным образом ограничивает их произвольность. Сочетание синтагматики и парадигматики в нашем языке и в мышлении имеет под собой очень важные основания. Оно было необходимо для овладения временем.

Первобытному человеку нужно было не только зафиксировать истекающее время посредством выведения в пространственное измерение, но и научиться его измерять. Ассоциативные отношения предполагают одновременность существования определенных элементов в сознании. Но именно одновременность как минимум двух явлений необходима для того, чтобы измерить время. Прекрасное объяснение этого тезиса можно найти у А. Бергсона. Одновременность нужна, во-первых, для того, чтобы отметить одновременность мгновения и показаний часов, во-вторых, для отметки одновременности моментов этих показаний с моментами нашей внутренней длительности, создаваемыми самим актом отметки [1344]. Но ведь у первобытного человека не было часов! В этих условиях для фиксации и измерения времени необходимо было, чтобы из потока чистой длительности мышлением были выхвачены как минимум два элемента бытия, которые можно было бы сопоставить в их одновременности и выявить некий предел длительности. Посредством пространственного распространения этих элементов можно было зафиксировать истекающее время, а посредством их ассоциации в сознании выработать некоторую меру их развертывания. Для измерения времени мог использоваться не только ход солнца, но и любой движущийся объект: летящая птица, растущее дерево, текущая река, движущееся животное и т. д. Бегущее животное легко сопоставить с течением реки, летящую птицу с движением солнца, а растущее дерево с ростом человеческого организма.

Давайте рассмотрим два примера, которые помогут нам разобраться в особенностях измерения времени первобытным человеком. Якуты наступление зимы связывали с приходом белого быка с голубыми пятнами и огромными рогами. Этот бык приходил с северного края земли, и от его морозного дыхания замерзала река. Но с приходом, а точнее – прилетом, весны в образе орла у него отваливались рога, а затем и голова, и его тело уплывало вниз по реке Лена в Ледовитый океан [1345]. (Весна в представлениях многих сибирских народов ассоциировалась с орлом и солнцем.) У селькупов представления о смене дня и ночи были связаны с образом Великой лосихи Кыз-анги. Она живет в огромном подземном доме и в ней заключена вся земная сила жизни. Когда лосиха дышит, сила жизни выходит вместе с ее дыханием и воплощается в образах утренней и вечерней зари. Кыз-анги постоянно движется. За сутки она обходит весь мир с востока на запад. Выходит из-под земли, поднимается на небо и снова уходит под землю. На своих рогах она несет солнце [1346].

На первый взгляд кажется, что сопоставление длительности зимы с быком является излишним, ведь достаточной мерой может служить река, вода на которой замерзает в начале зимы и освобождается ото льда в конце зимы. Точно так же образы орла и лосихи кажутся ненужными на фоне наблюдения за движением солнца. Но мы обладаем четко определенными и независимыми от нас единицами измерения времени. Первобытный человек таким инструментарием не располагал и сделал в этой ситуации лучшее и, может быть, единственно возможное – начал прибегать к свободным ассоциациям. Конечно, он наблюдал ежедневный восход солнца, его движение по небу и закат, ощущал внутреннее переживание истекающего времени, но этот опыт должен был быть зафиксированным и измеренным. Только так время и пространство обретали структуру, которую можно было удержать в сознании, выхватить из постоянно утекающего потока и запомнить. Только сопоставив восходящее солнце, например, с приходом лосихи, мозг мог сформировать идею о периодической повторяемости этого явления. Солнце ежедневно всходило и заходило, а образ лосихи продолжал неизменным пребывать в сознании. Именно поэтому перевод синтагматических связей в парадигматические отношения стал необходимой операцией первобытного мышления. Можно с уверенностью сказать, чем поэтическое мышление отличается от мифологического. Поэт, придумывая метафору для описания зимы, очень хорошо понимает это природное явление и все его физические параметры. Первобытный человек этого знания не имел, поэтому его образы не являлись совершенно произвольными, они фиксировали связи между явлениями и были необходимы для формирования структуры той реальности, в которой он жил. Возможно, что животные, в той или иной мере обладая способностью ассоциативного восприятия реальности, не умеют выстраивать свои впечатления в синтагматический ряд, выхватывать их из потока чистой длительности, поэтому они не обладают памятью и живут вне времени.

Постепенно человек научился более свободно манипулировать со временем, выделил его в абстрактную категорию, изобрел календари. И потребность в ассоциативном восприятии времени отпала. Но еще долго эти ассоциации продолжали определять строй мышления человека. Если ассоциации носят относительно произвольный характер, то сама структура языка не может быть произвольной и не зависит от языковой деятельности конкретных людей. Она определяет их языковую деятельность, является строго заданной, инвариантной (синхрония). Любые изменения в структуре языка происходят достаточно медленно и осуществляются они благодаря речи и через речь (диахрония) [1347]. Изменения в языке фиксируют изменения в мышлении, в способе восприятия реальности, а значит, они изменяют и саму реальность. Чем более свободна, индивидуализирована речь, тем быстрее она влечет за собой изменения структуры языка. Может быть, поэтому речь первобытных народов не была столь неумеренной и произвольной, как в современном мире. Магическое отношение к слову не было заблуждением, но суровой необходимостью. Ритуальная шаблонность и табуированность речевых форм позволяла в максимальной степени сохранить связь своей реальности с сакральными образцами, свести к минимуму изменения, которые грозили утратой этой связи.

Однако синтагматическая составляющая мышления и речевая активность неизбежно приводили к необратимым изменениям, мир и человек становились другими. Но не по законам линейной эволюции, а концентрическими кругами, когда изменения почти незаметны и создается иллюзия возможности постоянного возвращения к истокам. По мере прохождения очередного временного цикла, например, года, человек неизбежно возвращался к сакральному пра-времени, к исходной точке своего бытия и на какой-то период попадал в безвременье, находился в промежутке между старым и новым миром. Тем самым моделировалась исходная ситуация чистой длительности, лишенная характеристик времени. Моделирование этой ситуации было необходимо для того, чтобы «аннулировать» уже истекшее время и отменить те изменения, которые оно с