Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

водителем поезда метро,

фонарем, гирляндой, елками,

украшенными на предыдущем детском утреннике.

Но предыдущих детей не бывает.

Елена Попова-Люк

Считается, что Франсиско Гойя, испанский художник, про всех предыдущих, нынешних и снящихся нам чудовищ рассказавший, в возрасте сорока шести лет лишился слуха. Какая-то странная, загадочная болезнь, современные врачи до сих пор ничего не могут сказать об анамнезе. Что неудивительно: самого́ пациента давно нет, двести лет прошло, от него даже черепа не осталось (при эксгумации в 1900 году в Бордо «специальная комиссия обнаружила, что останкам Гойи недостает черепа»). И исчезновение черепа художника было необъяснимо.

Но мы не о послесмертии его и даже не о смерти. Мы о жизни его и об одном его произведении.

Есть у Гойи такая пронзительная картина, из серии тех, которые он писал прямо на стенах своего дома возле Мадрида, когда уже совсем оглох. На ней изображена собака. Точнее, одна ее голова. То ли пустыня, то ли песок времени вокруг. Собака уже почти засыпана. Или она зашла за бархан?

Тонущая в забвении собака держит голову над песком, как будто плывет в воде. Голова держится высоко, когда ты, тонущий, уже боишься хлебнуть воды. Немота и глухота затягивают. Твоя жизнь и завершена, и не завершена одновременно. Как и сама работа.

Собака глядит поверх всего – как будто уже человеческим взглядом, собака в панике. Собака сейчас исчезнет, но одновременно не исчезнет уже никогда.

И над всем этим висит огромное пустое пространство. Желтое, будто пошедшее неровными пятнами. Иногда кажется, что там даже в пятнах составляется силуэт. И Гойя уже не заснет.

Я – Гойя!

Глазницы воронок мне выклевал ворон,

слетая на поле нагое. Я – Горе. Я – голос

Войны, городов головни

на снегу сорок первого года. Я – Голод. Я – горло

Повешенной бабы, чье тело, как колокол,

било над площадью голой… Я – Гойя! О, грозди

Возмездья! Взвил залпом на Запад —

я пепел незваного гостя!

И в мемориальное небо вбил крепкие звезды —

Как гвозди. Я – Гойя.

Андрей Вознесенский

Желчный Всеволод Некрасов тогда отшутил: «Нет, ты не Гойя, ты другое». Впрочем, сон покидал не только Гойю.

Булгакова однажды тоже разбудил утром страшный крик. В его коммунальной квартире (той, легендарной) однажды запел петух. А что тут такого удивительного? Почему в коммунальной квартире не может петь петух? В конце концов, поросенок же живет. У соседки Булгакова Павловны жил полгода поросенок – и ничего. В квартире № 50 по Большой Садовой, 10 происходило много разного, и не только в романе писателя.

Первая жена Булгакова Татьяна Лаппа вспоминала:

Это бывшее общежитие… По-моему, комнат семь было и кухня. Ванной, конечно, никакой не было, и черного хода тоже… А на той стороне коридора, напротив, жила такая Горячева Аннушка. У нее был сын, и она всё время его била, а он орал. И вообще там невообразимо что творилось. Купят самогону, напьются, обязательно начинают драться, женщины орут: «Спасите! Помогите!» Булгаков, конечно, выскакивает, бежит вызывать милицию. А милиция приходит – они закрываются на ключ и сидят тихо. Его даже оштрафовать хотели.

Странного в драках ничего не было. Странное было в пении петуха: в тот день он запел в десять часов вечера. Вроде бы должен был спать. Петух же не соловей.

Скоро все прояснилось.

Нет, они не напоили несчастную птицу. Несчастную птицу били. Мужской голос кричал бессвязное: «Так-то, Христос воскресе! Очень хорошо поступаете! Так не доставайся же никому!! А-а-а-а!!»

Все соседи высыпали в коридор и увидели следующее: под лампочкой в коридоре стоял неизвестный никому гражданин, ноги его были растопырены, в руках у него был петух, и гражданин выл, выдирая из хвоста петуха, который бился у него в руках, пучки перьев.

Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что петух совершенно трезв. Но на лице у петуха была написана нечеловеческая мука. Глаза его вылезали из орбит, он хлопал крыльями и выдирался из цепких рук неизвестного.

Что было дальше с петухом, история умалчивает. Но наша тема «великих» животных еще не закончилась.

И тут нам опять пригодится Булгаков.

Мы все, конечно, помним про мистического кота из романа «Мастер и Маргарита». Но я вот, например, не знал, что у Булгакова был еще и пес, который умел считать. Оказалось, упомянутый знаменитый помощник Воланда Бегемот имел реального прототипа. Правда, в жизни прототип был не котом, а собакой. Черный пес (здравствуй, бес!) Михаила Афанасьевича носил кличку Бегемот. Собака, говорят, была очень умная. Однажды, когда Булгаков праздновал со своей женой Новый год, после боя курантов его собака пролаяла двенадцать раз, хотя ее никто этому не учил.

Скорей всего, это выдумал сам Булгаков (да и кто бы стал считать количество «гавков» собаки, по крайней мере с самого начала), но эта история мне нравится.

Ну а теперь – спать. Хватит историй. Спать зимой, спать будущей весной. Спать, спать, спать.

Сквозное

меня возьмут под белы рученьки

и поведут, назад не глядя,

а впереди святые, мученики,

а по бокам простые дяди

и я с лицом неопрокинутым,

ребенком маленьким и тощим,

пойду за ними с сердцем вынутым,

став окончательней и проще

Елена Попова-Люк

…Проснулся в шесть утра, заснул через час, спал еще два, потом включил канал «Пятница» (путешествия, орел или решка), не успел моргнуть – очнулся через полтора часа (уже на передаче про убыточные рестораны). Спать, как спящая царевна, спать, как Офелия среди лилий и струй, спать, как Чичиков.

Или вот Илья Муромец. Что он там делал на печи? Ел? Сомневаюсь. Лампадка чадит, читать не дает, да и какое чтение: крестьянский сын, черная кость. Вышел через тридцать лет и три года – а спать все равно хочется. Здравствуй, Антон Палыч Чехов.

Чехов, кстати, тоже спал будь здоров. Иначе чего так много про сон писать?

Ответа не последовало. Ваксин нерешительно открыл дверь и заглянул в комнату. Добродетельная немка безмятежно спала. Маленький ночник освещал рельефы ее полновесного, дышащего здоровьем тела. Ваксин вошел в комнату и сел на плетеный сундук, стоявший около двери. В присутствии спящего, но живого существа он почувствовал себя легче. «Пусть спит, немчура… – думал он. – Посижу у нее, а когда рассветет, выйду… Теперь рано светает».

(Так