Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Сама писала стихи. И вот, к большому раздраженью отца (а все у него складывалось благополучно, успешно, и умрет он в глубокой старости, в возрасте восьмидесяти трех лет, окруженный, как и положено, детьми, внуками и правнуками, только одна беда была – да и какая это беда, так, дочка, одна из трех, «забыковала»), Леони-Шарлотта выучит русский язык и прочтет Пушкина.

С тех пор отец постарается не заходить в комнату дочери – там целый иконостас: Пушкин, Пушкин, Пушкин.

Но и в своей комнате барышня не сидит – встретит где-нибудь в комнатах, в коридорах или в гостиной отца и говорит (уж не знаю как – шепотом или громогласно): «Вы, le père, убили Пушкина. Вы стреляли в сердце русской культуры. Как Вам теперь?»

Дантес, естественно, злился, кричал ей, что не стоит ей из себя корчить казака. Но мадемуазель не сдавалась. И тогда Дантес, по некоторым данным, используя свои связи, объявил, что его дочь подвинулась умом на почве любви к своему дяде (Пушкин же ей дядя, мы все помним, на ком Дантес женился). После чего Леони-Шарлотту отправили в сумасшедший дом.

Сумасшедший дом вообще не райское место, а уж в те времена и подавно.

Не дай мне бог сойти с ума.

Нет, легче посох и сума;

Нет, легче труд и глад.

Не то чтоб разумом моим

Я дорожил; не то чтоб с ним

Расстаться был не рад <…>

Да вот беда: сойди с ума,

И страшен будешь как чума,

Как раз тебя запрут,

Посадят на цепь дурака

И сквозь решетку как зверка

Дразнить тебя придут.

А ночью слышать буду я

Не голос яркий соловья,

Не шум глухой дубров —

А крик товарищей моих,

Да брань смотрителей ночных,

Да визг, да звон оков.

Вот так и жила Леони-Шарлотта – как зверь в зоопарке.

В каждой палате – шесть больших кроватей, восемь поменьше, на каждой лежат по трое, четверо, духота, смрад. На самом деле не психлечебница – тюрьма.

Потом еще обитатели кроватей начинают драться, царапаться, испражняться.

Входит единственный палатный служитель (пока он еще дойдет – не в одной же палате шум, да и психическое возбуждение идет волнами, как при шторме, заражая других в таких же палатах дальше по коридору). Кого-то свяжет, кого-то побьет палкой. А кого-то – в карцер: заключенные в нем, скорченные и покрытые грязью, сидели в узких, сырых, без света и воздуха, каменных мешках и знали, что если карцер не навсегда, то «больница» точно навечно.

Говорят, женщин в виде наказания часто помещали не в карцер, а в подвалы (сидела ли там так Леони-Шарлотта?), совершенно голых, заковав предварительно в цепи. Когда в Сене поднималась вода, в подвал приходили крысы.

Леони-Шарлотта умерла в психиатрической клинике в возрасте сорока восьми лет.

Уж неизвестно, так ли она на самом деле любила стихи дяди или просто так ненавидела отца. Была ли реально сумасшедшей или просто принципиальной, но заплатила она дорого.

«Прости ж и ты, мой спутник странный», – написал в свое время Пушкин, прощаясь не с Пугачёвым, не с метелью, не с волком, не с племянницей. С текстом.

Текст нас простит, текст нас утешит, текст нас отпоет.

Кружит над нами метель: ни зги не видно. Только снежинки, как буквы, в глаза летят. Кто там чернеет вдалеке? Пень, волк, милиционер? Белый текст мешает разглядеть. Но вот подходишь поближе, через метель, видишь: это твой черный текст.

Встретились беловик с черновиком.

Хотя в жизни как раз бывает наоборот.

Цвет ледяной цветаевской розы

Эренбург рассказывал, что, когда он с ней познакомился, Марине Цветаевой было двадцать пять лет. Его в ней поразило странное сочетание растерянности и горделивости: «Осанка была горделивой – голова, откинутая назад, с очень высоким лбом; а растерянность выдавали глаза: большие, беспомощные, как будто невидящие – Марина страдала близорукостью. Волосы были коротко подстрижены в скобку. Она казалась не то барышней-недотрогой, не то деревенским пареньком. Когда я впервые пришел к Цветаевой, я знал ее стихи; некоторые мне нравились, особенно одно, написанное за год до революции, где Марина говорила о своих будущих похоронах».

Я люблю это стихотворение. Оно о Пасхе.

Настанет день – печальный, говорят!

Отцарствуют, отплачут, отгорят,

– Остужены чужими пятаками —

Мои глаза, подвижные как пламя.

И – двойника нащупавший двойник —

Сквозь легкое лицо проступит лик.

<…>

Так написала Цветаева. 11 апреля 1916-го. Я с юности помню это стихотворение наизусть. В нем есть первая апрельская подсохшая пыль, сухие еще ветки деревьев (или тут со мной играет шутки еще не перемененный календарь? И никаких там апрельских веток еще не было?), весенняя быстротекущая вечность, ощущение на монетном ребре остановившегося времени. Куда упадет монетка?

Но монетка всегда падает орлом.

О, наконец тебя я удостоюсь,

Благообразия прекрасный пояс!

А издали – завижу ли и Вас? —

Потянется, растерянно крестясь,

Паломничество по дорожке черной

К моей руке, которой не отдерну,

К моей руке, с которой снят запрет,

К моей руке, которой больше нет.

На ваши поцелуи, о, живые,

Я ничего не возражу – впервые.

Меня окутал с головы до пят

Благообразия прекрасный плат.

Ничто меня уже не вгонит в краску,

Святая у меня сегодня Пасха.

Я люблю Пасху. Не ту официальную, нынешнюю, а ту, детскую, не запрещенную, но и не особенно разрешенную. Скажем так, незамеченную. Я атеист, но Пасха мне кажется самым сильным, нежным и нужным праздником. Который всегда про то, чего и на свете этом нет. Про то, что все мы вернемся, всё всем простим, покатимся, как цветное яичко, и не разобьемся. Который про то, что смерти нет. Как и той мышки, которая пробежит мимо нас и заденет хвостиком, а мы – раз, и разбились.

Нет ни смерти, ни мышки, ни хвостика. А мы есть. И как будто бы навсегда. Об этом почти все стихи Цветаевой. Но вернемся к Эренбургу:

Войдя в небольшую квартиру, я растерялся: трудно было представить себе большее запустение. Все жили тогда в тревоге, но внешний быт еще сохранялся; а Марина как будто нарочно разорила свою нору.