Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Ну и последнее из найденного в сети по «магазинной» теме. (Магазин – это же Ноев ковчег, скученный рай наобум спасенных, там нас выбирают до рождения: «Вам кого? Девочку или сыночка?», там нас упакуют, когда мы умрем, в возврат товара или в утиль. Все важные события теперь происходят в магазине: магазин – это прообраз мира; неслучайно женщина с коляской так по поводу бывшего магазина ритуальных услуг убивалась.)

Пару лет назад произошла в таком вот Ноеве магазине короткая встреча.

Среди аллеи с заморозками сталкиваются с тележками двое мужчин, один такой здоровяк, второй худой. Привет, привет, сто лет не виделись, как дела. Потом здоровяк говорит громогласно:

– Чо-та ты исхудал. Жена не кормит, что ли? – И в бок его так толкает с ухмылкой.

– Света умерла в прошлом году. Рак.

– Значит, от горя отощал, – продолжает здоровяк. – Вон пельмешки – люблю эти, возьми, рекомендую. А то аж смотреть на тебя больно.

Люди странные.

…Было такое стихотворение мальчика-аутиста Антона Харитонова. Это стихотворение (которое и не стихотворение вовсе, а просто текст) раньше часто и везде цитировали. А потом мальчик вырос, проблемы его не ушли, а вот стихотворение люди как-то забыли. По крайней мере, давно уже я из него цитат в интернете не видел.

Там весь текст состоит из одних перечислений. Из простых предложений. Иногда – подлежащее и сказуемое. Иногда – одно сказуемое, просто прилагательное. Иногда еще появляется несколько второстепенных членов: дополнение и обстоятельства места.

Люди бывают добрые, веселые, грустные, добрые, хорошие, благодарные, большие люди, маленькие. Гуляют, бегают, прыгают, говорят, смотрят, слушают. Смешливые, барные. Красные. Короткие. Женщины бывают добрые, говорящие, светлые, меховые, горячие, красивые, ледяные, мелкие. Бывают еще люди без усов. Люди бывают сидячие, стоячие, горячие, теплые, холодные, настоящие, железные. Люди идут домой. Люди ходят в магазин. Люди играют на пианино. Люди играют на рояле. Люди играют на гармошке. Люди идут на Плеханова. Люди стоят возле дома.

Стихотворение длится и длится, и возникает ощущение, что человек просто бесцельно складывает слова: все, что он знает про людей, видел из окна, наблюдал в квартире, на даче – в своей не очень богатой на впечатления жизни:

Люди живут в домиках, в комнате, на кухне, в квартире, в батарее, в коридоре, в ванне, в душе, в бане. Люди уходят, выходят, бегают, люди еще катаются, плавают, купаются, кушают, едят, умирают, снимают носки. Люди слушают радио. Люди не терпят. Люди едят. Говорят. Люди лохматятся.

И первое ощущение нас не обманывает. Перед нами действительно случайный, не вполне сознательный текст. Это именно вразнобой наваленные предложения, которые просто постепенно входят в какой-то странный магический ритм – как будто человек бормочет их и при этом раскачивается (многие аутисты так и говорят – раскачиваясь).

Люди спешат. Ругаются. Веселые. Серьезные. Люди барабанят и громыхают. Не лохматятся. Теряются. Рыжие. Глубокие. Люди сдирают кожу. Люди ремонтируют домик, сарай.

И так бы и остался этот текст просто одним из текстов, которому мы можем умилиться или ужаснуться (даже не тексту, а судьбе этого мальчика и судьбе его родителей), если бы не его финал. «Стихотворение», набрав обороты, вдруг заканчивается. Причем самым невероятным образом.

Люди потерпят. Люди рисуют, пишут. Лесные. Люди колют дрова, пилят, топят. Люди еще здороваются, говорят, прыгают, бегают. Люди конечные. Люди летают.

Мальчик просто обрывает текст: ему надоело. Но от него теперь ничего не зависит: в истории русской литературы есть отныне такое стихотворение. Уже без всяких кавычек.

Даже не так.

В космосе русской литературы плавает такой текст, и ему снится его автор.

Сон о Татьяне Толстой

Мне всегда хотелось поговорить с Татьяной Толстой о снах. Мне всегда казалось, что вся проза Татьяны Толстой ими проложена, как торт «Наполеон» – кремом. Я даже не про самое очевидное – где в рассказе тема сна возникает как необходимая, в той же «Сомнамбуле в тумане». Там герою положено их видеть, сны эти: и про круглый хлеб, и про десяток бубликов, и про его явление с ними в блокадный Ленинград.

Нет, я как раз хотел поговорить с ней про те ее вещи, где сон как прием как будто и не обыгрывается, где нет его. Например, я очень люблю ее рассказ «Огонь и пыль», где героиня Римма приезжает однажды (прям в обеденный перерыв) к какой-то тетке, которая продает вещи, вернувшись из загранки в Сирии, и вот они с подругами роются в куче барахла (уже сон – про пещеру Али-Бабы), и вдруг сквозняк – дверь приотворилась: там тоненькая девочка, дочь хозяйки (сон во сне). Но вот все потухло: и вещи ношеные, неновые, и вообще все – дешевка, турецкий ширпотреб. Я специально, не доверяя своей памяти, нашел рассказ – так и есть: «Все было как во сне. И, как и полагается по жестокому сценарию сна, скоро наметился и стал разрастаться некий сбой…»

Собственно, и другой рассказ – «Река Оккервиль» – это один сплошной сон: граммофон, тоска по неземной Вере Васильевне, по ее похожим на яблоки каблукам. И только потом герой просыпается. «Почему их так много у вас, снов?» – именно так мне хотелось спросить ее. И однажды я даже спросил.

Еще меня завораживала история, которую она рассказывала, как после давнишней уже коррекции зрения, когда вынуждена была целыми днями сидеть дома за плотными шторами, выходя только ночью, она вдруг стала видеть рассказы – от начала до конца, как кино. А уже потом, в школе «Хороший текст», где мы с Татьяной Никитичной вместе преподавали, Толстая на лекции сказала, что она часто раскладывала рассказы на полу и с ножницами и клеем перетасовывала части, переставляла абзацы, колдовала. А ведь это уже совсем другой путь: тоже кинематографический, но монтажный. Ведь сновидческий – это действительно навылет, с начала до конца. И как это совместить – вполне понятно: сначала ты видишь, потом вышиваешь. Но вот как это было с «Кысью»? Роман же – это совсем другое. Я его прочитал за одну ночь, засыпал на рассвете, и у меня было ощущение, что она вывернула наизнанку жанр. Да и сам текст писался четырнадцать лет. Ни один сон так долго не снится, даже повторяющийся. «Вы можете мне рассказать, Татьяна Никитична, – хотел я спросить, – как это – вдруг понять, что к тебе пришел роман: не рассказ, не цикл рассказов, не книга – а вот именно