Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

И еще спросил: «Где-то я прочитал, никак не могу найти, где именно, что вы (если бы можно было выбрать) хотели бы оказаться в 1912 году, где все прекрасно и ничего страшного еще не началось. Вот если представить, если в это поиграть, то куда бы вы отправились первым делом, оказавшись, например, в Санкт-Петербурге 1912 года?»

И про фото на репетиционной сцене Большого, которое Татьяна Толстая однажды выложила. Где она как будто делает балетное па. «Всю жизнь мечтала», – кажется, так она тогда написала. «А о чем вы на самом деле мечтали и что никогда не сбылось?» И про кулинарию (куда ж без нее): «Что вам никогда не удавалось правильно приготовить? Ну вот не дается блюдо, и все. Не хватает ингредиентов, не получается так, как должно, опадает форма в самом конце – вот хоть убейся. Есть такое блюдо? А если все подвластно вашему поварскому умению, какое блюдо вы бы хотели, чтоб назвали вашим именем?»

Ну и про памятник. Где бы она хотела, чтоб ей поставили памятник (назвали вашим именем улицу)? Если не хочет, то почему? А если да – то какой это должен быть памятник?

Все эти вопросы я составил для Татьяны Никитичны, когда ехал полубессонной ночью в поезде в Старый Оскол.

Но Татьяна Никитична ускользнула от меня. Прямо по законам сна. «Вопросы прекрасные, Дмитрий, – написала она. – Но я ни за что отвечать на них не буду. Тут важны паузы, молчание при ответах, шевеления пальцами. А письменно я сейчас ответить на них не могу, нет у меня на это сейчас ресурсов. Не быть вам моим Дудём! А хороший был бы лозунг: “Не будь, как Дудь”».

Я рассмеялся прямо в спящем купе.

Сон, как ему и положено, ускользнул. Татьяна Никитична улетела.

Золотой сон про Шуру

А вот этот человек не был похож на солнечную стрекозу. Он был похож на величественного слона. Или борца. Борец в цирке почему-то выводит за собой слона. Слон – это много-много килограммов смысла.

Ночная редакция «Русской жизни». По каким-то загадочным причинам журнал мы отправляли в печать исключительно на рассвете, но я еще об этом не знаю, я только пришел сюда на должность ответственного редактора (если я ничего не путаю – мы там все, в сущности, занимались одним и тем же: редактировали чужие статьи, писали свои). Время – девять часов вечера. Меня представляют коллегам.

Выходит вперед большой человек, именно большой: Шура был гигантом. (Я еще потом говорил ему: «Шура, поднимите меня на руках. Вы же бывший борец». Шура только смеялся.)

Говорит, представляясь: «Шура».

– Можно я буду звать вас Саша? – говорю я.

(Какая-то удивительная неуместность: тебе же сказали, как предпочтительнее называть.)

– Конечно.

Ну разумеется, я звал его Шура. Как и все.

Ему это шло, как цветку цвет.

К слову, о цветах.

Это именно он мне потом рассказал ту байку, которая до сих пор у меня как присказка работает.

Это у него была та давняя знакомая – крепкая, пожилая женщина, которая, когда ее знакомили с новыми людьми, энергично жала руку и говорила басом:

– Приятно познакомиться. Тамара. Цветок в пыли.

Когда он мне эту байку рассказал, то привычно усмехнулся. В нем вообще много было этой усмешки. Она казалась иногда только добродушной, но это не так. Он умел быть жестким, непримиримым: в своих оценках, чаще всего не проговариваемых, но тобой угадываемых, через мимику, через нежелание объяснять, через элегантное уклонение от обсужденья.

Вот так мы и сидели: я за одним столом, он за другим – по правую от меня руку, через комнату от меня – Юрий Арпишкин. Слева – Ольга Кабанова.

Шура тогда бросил курить. Поэтому, как все большие дети, он пошел по самому неправильному пути: стал желание курить заедать орешками. Мне кажется, мы никогда так не любили Шуру, как в этот момент его ЗОЖного отреченья: мы смотрели на эти орешки, и они казались нам не простыми, а золотыми, даром что заранее очищенными. Шелуха жизни уже облетела с них, твердая корочка уже была удалена – осталась только калорийная твердая мякоть смысла. «Твердая мякоть» – мне кажется, это название понравилось бы Шуре. А, да, в наши обязанности еще входило придумывать заголовки к текстам авторов: как правило, у них они никуда не годились. Стоит ли говорить, что вариант заголовка Шуры был всегда лучшим?

«Шура, вам нравится, что я хочу назвать воспоминание про вас “Твердая мякоть”?» «Прекрасное название, Дима! Но мне кажется, что лучше, например, попробовать вот…»

Шура, Шура! Я не слышу. Что вы говорите? Но мусорный шум смерти заглушает его слова.

А однажды, пока «Русская жизнь» еще проживала свою многонациональную жизнь, я глухой ночью побывал у него дома.

Тогда мы сильно устали от долгого послеполночного ожидания (наш главный редактор все читал и читал то, что мы ему вчетвером подготовили), и где-то часа в три ночи Шура пригласил нас всех к себе домой – он жил недалеко от редакции, почти на Садовом.

Его дом, устремленный потолками ввысь, как церковь или амбар, казался странным смешением выверенной артистической роскоши и какого-то бивуака. Как будто всё здесь на месте и очень красиво, но, если бы налетел ветер и выбил окна, красоты не убавилось, а наоборот – стало бы больше.

Уже через много лет я пришел в этот дом опять, со своим приятелем. И снова было ощущение этой недоступной тебе прекрасной жизни (дело не в деньгах, не в возможностях, просто ты сам никогда бы так красиво не придумал: ни эти стены, ни этот цвет, ни это темное дерево, и вдруг – белый воздушный провал света в нише или за окном) и вместе с тем какой-то очевидной неотвратимой временности.

Как будто сейчас ворвутся красноармейцы – и все пойдет прахом, белыми хлопьями, лебединой прерванной песней.

– Шура, – сказал я после трех бокалов. – Я скоро умру. Когда это произойдет, позаботьтесь, пожалуйста, об NN.

Только умер не я, а Шура.

Две неуместные глупости, сказанные пусть и с интервалом в десять лет, это уже даже для меня перебор. Через два месяца красноармейка Смерть пришла и деловито забрала ей причитающееся. Ей тоже хочется иметь в хозяйстве что-то редкое и красивое.

…У Шуры Тимофеевского в его книге «Весна Средневековья» есть в самом начале пассаж про прорыв в пространстве (он пишет про фильм Феллини «Рим»):

Там есть знаменитый эпизод строительства метро – знаменитый