Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Но это все за пределами книги Гора. У самого же Гора в его «Корове» возникает невероятной красоты текст. Когда сын одного из зажиточных крестьян приходит домой и спрашивает у матери: почему все колхозные ребятишки его так не любят?

А она тогда просит сына принести словарь (бог ты мой – словарь в крестьянской семье, уж не Брокгауз ли и Ефрон?), открыть его и найти это слово на букву «к».

Смотри, говорит она: кол, колода, колпак есть, а колхоза нет. Нет такого слова, значит, и в жизни такого явления нет.

И мальчик, вроде бы успокоенный, выходит во двор, но вдруг его накрывает прозрение. Он понимает, что не только «колхоза» в Брокгаузе и Ефроне нет, но и его самого тоже нет, ни здесь, ни в словаре. Что все вокруг – только тени.

Деревья – не деревья, тени. Трава – не трава, тень. Даже река была не река и не речка и не тень реки, а тень речки.

– Везде одни тени, и потому я пойду в дом, – говорит сын. Но вместо дома он находит тень.

Ничего нет. И в доме тоже ничего нет. Ни стола Николая Сидоровича, ни кровати Марфы Петровны, ни стула Ванечки.

…Вместо вещей стоят тени. На столе тень колбасы, на стуле тень матери. Он смотрит на себя, но вместо себя видит тень. «А где же я?» – думает он. А где же он? «Но раз меня нет, – думает он, – то это думаю не я, а думает моя тень».

Так начинается расчеловечивание.

И вот тень сидит на берегу реки и ловит рыбу. На берегу бежит тень реки. На песке растет тень травы. А на траве лежит тень рыбы.

«Кого же я напоминаю?» – думает тень. Кого же она напоминает?

«Я напоминаю свою тень», – думает тень. Но у тени нет тени.

«Следовательно, я никого не напоминаю».

Следовательно, она никого не напоминает.

Вы обратили внимание, как заменилось местоимение? Мальчик вдруг потерял даже пол. «Она никого не напоминает».

…В другом времени, у другого поэта, Яна Сатуновского, было потом похожее про эвакуированных в период Великой Отечественной войны советских граждан, вырванных по воле судьбы из привычных своих жизней и квартир и брошенных хоть и в безопасное, но чужое пространство.

У нас был примус.

Бывало, только вспомнишь – он шумит.

Там

мама возится с кастрюлями,

и в спешке крышками гремит,

и разговаривает сама с собой

о дороговизне и о себе самой.

У нас был примус.

У нас был примус, чайник, кран.

У нас был свет.

Теперь у нас ничего нет.

Вы эвакуированные.

Всего лишь пробел, отбивающий последнюю строчку, всего лишь замена лица местоимения с первого на второе – но вот он, отстраняющий ладонью жест, вот она, дистанция, вот она, бездна. «Вы». Не мы. Вас тут не стояло.

Вообще, если определять всего Гора через какое-то одно слово, я бы сказал, что это, скорей всего, слово «исчезновение». В Горе вообще есть что-то кафкианское. (Я бы даже написал так, уменьшив заглавную букву: «В горе всегда есть что-то кафкианское».)

…Вот муж начинает замечать, что жена теряет лицо. Не в смысле делает что-то недопустимое, стыдное, а просто с лица исчезли вдруг глаза, брови, подбородок, нос. Остался один рот. И этот рот очень живо разговаривает.

Придя однажды с работы, муж находит жену без верхних и нижних конечностей, даже без тела, одна голова на диване. «Я не чувствую ни рук, ни ног, так устала. Почитай мне, милый, “Даму с собачкой”».

А потом даже это исчезло. Только на ковре, возле дивана, мочка уха, которую он нашел. И носит теперь всегда с собой. Как последнее, что осталось от любимой.

«Она не хотела от вас уходить резко. Она полюбила другого. Но ей жалко вас, вот она и уходила от вас постепенно. Такая тактичная женщина!» Это ему говорит их общая подруга. (Так вот откуда эта «Дама с собачкой».)

И потом он встречает жену на улице с мужчиной, подходит и видит, что у бывшей жены и правда нет одного уха. «Я не отдам тебе ухо. Я не отдам».

Рассказ «Маня» написан в 1938 году. Геннадий Гор даже не попытался его напечатать. Было бы странно, если бы попытался. За повесть «Корова» он уже был исключен из университета. Травля вообще не обошла его стороной. Ни антиформалистская, начала тридцатых, ни более поздняя.

Все мы помним ждановское постановление 1946 года про журналы «Звезда» и «Ленинград» как ахматовскую и зощенковскую трагедию. А Гор и тут опять завалился в щель. Исчезли глаза, исчез нос, исчез подбородок. Даже имя в постановлении исчезло, точнее, не появлялось. А самого́ его все равно прорабатывали критики (его «Дом на Моховой» как раз был напечатан в «Звезде»). И на закрытых докладах тоже упоминалось его имя.

После чего он пишет только о каменном угле, сочиняет сценарии для научно-популярных фильмов. И так десять лет. После всей той полуобэриутской роскоши, которую писал до этого.

«Я напоминаю свою тень», – думает тень. Но у тени нет тени.

«Следовательно, я никого не напоминаю».

Следовательно, она никого не напоминает.

Есть воспоминание друзей, когда уже в относительно благополучное время, в хрущёвскую оттепель, Гор сидел, обхватив голову, и бормотал, что не понимает, чего от него хотят, как ему нужно писать. Хотя вроде чего переживать? Работает в разрешенной нише, пишет научную фантастику.

Всё вокруг только тень, и в относительно благополучной эпохе тоже опоры нет. Ни литературного убежища Романа Романовича, ни безопасного космического пришельца Мельмота Электроновича. Робкий, навсегда запуганный, как сказал про него Довлатов. Слишком многое видел, слишком многое перенес. «Нас тут не стояло».

Эдгара По нелепая улыбка,

Сервантеса неловкая походка,

Ненужная, но золотая рыбка,

Тревожная, опасная находка.

Меня убьют, я знаю, в понедельник

И бросят тут же, где и умывальник.

И будет мой убийца умываться,

И удивляться там, где целоваться,

И умываясь, будет улыбаться.

Геннадий Гор

В блокадных стихотворениях, которые он, кстати, писал уже в эвакуации, мир Гора и го́рода тоже разваливается (но там хотя бы мы точно понимаем почему).

Если вспомнить ту знакомую моей собеседницы, которая давала имена растениям: яркий цветок – это Анна Ахматова, винного цвета цветок в горшочке –