Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

этаже (почему-то не могу вспомнить отдел, неужели это был отдел писчебумажной продукции? канцелярских товаров? И тут школа нас караулит). Он рос там, где продаются диафильмы.

Но «Аленький цветочек» у нас уже есть.

«Ну возьмите ему, – говорит она («ему», то есть мне, как будто я не имею право голоса), – про кота-скорняка».

О, кот-скорняк. Я сначала думал, что он кот-сорняк. Растет под забором: пойдет налево – чертополох, пойдет направо – иван-чай. А потом – раз – и превратится в крапиву.

Скорняжным

Теплым

Ремеслом

Занялся кот

Когда-то.

Мурлыча песню,

За столом

Сидел

Скорняк усатый.

Самуил Маршак

Этого кота из диафильма «Кот-скорняк», тоже купленного в «Детском мире» (господи, сколько было миров тогда: и детский, и новый), я очень любил. Мне нравилось, как там объяснялась извечная вражда кошки и собаки. Детям же всегда нужно светящееся, как белый луч, объяснение.

А так как

Этот кот-скорняк

Всем нашим кошкам

Прадед, —

Семейства

Кошек

И собак

Между собой

Не ладят.

И вот на последнем кадре диафильма они уже бегут без шуб и сапог, просто как обычные пес и кошка.

…Как прекрасна жизнь, которую можно держать только ребром большого и указательного пальцев. Это даже не бабочка, не цветок. Это диафильм. Не кино еще, уже не картина. Это волшебный фонарь. Впрочем, я и не знал тогда, в детстве, что у диафильма еще было и такое название. А ведь он действительно был волшебным.

Погасить свет в комнате, направить луч проектора на белую стену (у нас на чертежную доску с белой простыней) – как будто войти в тот старый «Детский мир» (о дивный, прежний, ламповый), где тебя никогда уже не догонит школьная форма, хотя она там есть, на втором этаже: просто мы не будем туда, папа, никогда подниматься.

– Готова шапка

Или нет? —

А кот

Шипит ему в ответ.

«Я не смогу вернуться в дом моего детства, в свой детский мир, и в тот “Детский мир”?» «Нет», – говорит продавщица в отделе, где есть диафильмы. И вдруг смотрит ласково.

У Фёдора Сологуба был рассказ про предтечу волшебного диафильма. «Свет и тени».

Там мальчик-гимназист, тоненький, не от мира сего, а потом и его мать, тоже тонкая, нервная, увлекаются составлением теневых фигурок на стене с помощью рук. И почти ускользают, уходят в этот странный беззвучный и двигающийся мир. (Мы уже вспоминали: согласно Платону, материальные объекты – это тени их идеальных сущностей.)

И Цветаева, юная, тоже об этом во второй своей книге писала. Она, кстати, так и называлась: «Волшебный фонарь». (Интересно, есть ли где-нибудь книга «Диафильм»?)

Нужно петь, что все темно,

Что над миром сны нависли…

– Так теперь заведено. —

Этих чувств и этих мыслей

Мне от Бога не дано!

«В.Я. Брюсову»

Диафильм – еще не движущийся мультфильм, но и не картинки в книжке, где всегда важнее текст. Диафильм – это промежуточное звено эволюции.

Вот кто-то пишет, интернетный, безымянный, хоть и указано «Екатерина, мама и бабушка»:

…Прелесть в том, что диафильмы – это целая история. Мы вешали в детской на стену экран, устанавливали проектор, дети ложились в постели, выключался свет, и… мама или папа читали, крутили ручку, обсуждали… Когда-то так было у нас, мы были маленькими, потом мы так же устраивали просмотры своим детям, сейчас уже внукам. А мультики – это в том числе способ занять ребенка, чтобы он не надоедал. Общения нет. Теперь дети еще и сами их загружают. Родители вообще ни при чем.

Может, вы и правы, Екатерина, мама и бабушка. Папа читал нам книги перед сном, но это всегда была немного игра не на равных: он видит картинку на соседней странице, мы – нет. А тут всё пополам, если хочешь, можешь ручку диапроектора покрутить. И вместе картинки все смотрят.

«Острых чувств» и «нужных мыслей» нам от Бога не дано, хотя это неправда. Именно тут и возникало родство, особая близость – такое никакой мультфильм не дает.

Папа, папа, пойдем опять в «Детский мир». Мы зайдем на второй этаж. Я куплю тебе новую школьную форму. Чтоб ты снова стал маленьким. Чтоб ты снова получил целую жизнь впереди. Я куплю тебе диафильм «Бессмертье».

…Кстати, чем успокоилось ваше сердце, продавщица Нелли Петровна? Стал скудеть ассортимент диафильмов, потом другие товары пошли, потом и вовсе ни до чего стало: лихие годы, темные времена? Ездили ли вы потом челночницей в Турцию? Привозили клеенчатые баулы с товаром, торговали на рынке?

Стоит Нелли Петровна под базарным навесом, вспоминает, как летал Незнайка на Луну. На Луне тоже ведь был неизвестный жителям Солнечного города капитализм. Пончик даже на соли разбогател. Но потом прогорел.

Об этом нам тоже рассказал один диафильм. Но мы-то думали, что нет такой Луны, нет такой возможности так бессовестно разбогатеть и потом так грустно разориться. Казалось, что «наш» диафильм будет вечным.

Мы ошиблись.

«Обидно было, – пишет еще одна жительница того, выключившегося как диапроектор, времени, – что надо было ждать, когда стемнеет. Однажды мать принесла диафильм “Трое из Простоквашино” [о, получается, я ошибся: была такая пленка], и я никак не могла дождаться, когда же наступит ночь. В начале девяностых отец привез из Польши видеомагнитофон, и мультики мы начали смотреть на видео. Так просмотр диафильмов сам по себе отошел на второй план».

Вот и съело тебя время, мой бедный волшебный фонарь.

Больше не занавесят стену или чертежную доску белой простыней, не раздастся тихое гудение проектора, не вспыхнет, как обещание уютной не расширяющейся в никуда Вселенной (нет, ну куда она может расширяться? Это же уму непредставимо), первая яркая картинка. Ничего не повторится. Вселенная расширяется, расширяется вечно, и мы должны с этим смириться.

…Ну а теперь о самом главном.

Я отчетливо помню (без всяких линз и мыслительных подзорных труб) только эту историю. Как однажды в роскошный дворец багдадского калифа зашел случайный бродячий торговец всякими разными заморскими диковинками. В его коробе было много чудесного. Но в коробе этом, на свою беду, калиф обнаружил всего лишь одну заинтересовавшую его коробочку с черным порошком и древним пергаментом. Он купил эту коробочку (о чем неоднократно пожалел) и решил узнать, что же ему хочет нашептать древний пергамент. Некий знаток разных