Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

он продолжает жить

в осенних порывах ветра

толпах растерянных листьев

внезапной радуге на утреннем небе

Он даже может высказать ей свои чувства

на клочке старой афиши

случайно оказавшемся у нее под ногами

Всё это очень трогательно

но никогда не заменит

человеческого прикосновения

Игорь Караулов

Когда-то я уже говорил про это (толстой нити, красной или желтой, тоже ничто никогда не заменит человеческого прикосновения) и тогда написал: «Наша жизнь и похожа на эти пояса. Когда их начинают плести, совершенно непонятно вначале, что это будет за узор, он известен только мастеру, и этот мастер не ты, хоть именно ты и плетешь (или, может, даже самому мастеру неизвестен?)».

«…Это и не пояс еще вовсе, не жизнь, не судьба, а только связка нитей (разноцветных), и ни о чем эта сумятица нитей нам не расскажет. А в конце – перед нами лежит совершенное изделие, и мы смотрим на него, всё видим и думаем: как же мы раньше сами не догадались?»

Я еще не знал, что наша жизнь похожа не на пояса, а на еду.

…Где-то прочитал, что вся русская кухня, в отличие от других, построена не на нагревании, а на остывании (то есть на томлении). А один умный человек заметил, что и история отношений героев (литературных, киношных) тоже может быть построена на остывании. «То есть фильм не о том, как полюбили, а о том, как медленно разлюбливали, пока не дошли до нужной кондиции. Нужно подумать – наверняка имеются неплохие образцы русской кухни в искусстве».

Что-то в этом есть.

Пояс – от сглаза, а любовь – для того чтоб остыть. Напиться-наесться своею собственной смертью.

Где-то между цирком и трамваем,

между МРТ и ЭКГ,

ходит-бродит смерть сторожевая

на одной изрезанной ноге.

<…>

Наши цепи сгнили и распались,

а потом цветами проросли

в жесткую негнущуюся память

женщины, больницы и земли.

Тридцать первый, шестьдесят четвертый…

снятся предвечерние миры —

деревянный бок аэропорта

или школа на верху горы.

Так они нащупывают снами

то, что наяву идет ко дну, —

cтарую скамейку, милый камень

и неисцелимую вину.

И пока они неровно, робко

боль, как мель, пересекают вброд,

их так и не сбывшаяся лодка

завершает свой водоворот.

Санитар поправит покрывало.

Хоть ты нить тяни, хоть оборви,

эти тлен и горечь – переправа

перед наводнением любви.

Екатерина Боярских

Опять тут про нити. Но и про томление тоже. Нет, ну скажите? Разве это не про томление (я не про томление в груди, а про томление в горшочке, в печи, под крышкой)?

Томление – это и есть превращение продукта во что-то неузнаваемое (как несколько разноцветных нитей в пояс): то ли мясо, то ли картошка, то ли еще что, например, длинные волокна сельдерея.

Все пропахло единым запахом, все превратилось в рагу. (Рагу не отдай врагу, отдай ему крупно порезанные кусочки точно атрибутированных продуктов. Пусть подавится.)

«Чем бы вас угостить?» – спрашивала тем временем Анна Ахматова нормальным голосом и, как бы прощупывая почву, добавила: «Может быть, купить вина?» Я мгновенно вскочила и выразила горячее желание тут же пойти в буфет и принести вино… Какое-то время спустя, вспоминая этот гостиничный визит, Анна Ахматова говорила с усмешкой: «Помнится, вы очень оживились при слове “вино”».

(Наталья Ильина. «Анна Ахматова, какой я ее видела»)

Ну, если к вину дадут рагу или еще что-то томленое, мы тоже очень оживимся.

Вот интересно.

На какую еду, какое кушанье (ужасное слово) похожа жизнь того или другого поэта?

Вот жизнь Маяковского – это, конечно, стейк с кровью. Слабая прожарка. Medium rare. «Непрожаренное мясо, с соком ярко выраженного розового цвета и прогревом до 55–60 °C (готовится 4–5 мин при 190–200 °C)».

Жизнь Мандельштама – это, разумеется, тушеная говядина с шоколадом. Дикое сочетание.

90 гр. говядины, 2 стакана тертого 80 %-го шоколада, стакан муки, стакан ликера Xérès, 4 стакана овощного бульона, свежий тимьян и шалфей, оливковое масло, соль.

Сперва все начнется благополучно, даже привычно:

Для начала вам необходимо разогреть в кастрюле 75 мл оливкового масла. В то время, пока масло будет нагреваться, вам нужно обвалять говядину в муке. Когда оба условия будут выполнены, можно обжарить говядину в разогретом масле до образования золотистой корочки. Конечно, не забудьте посолить, поперчить и добавить тимьян (без веток) и листья шалфея.

Но все странное начнется потом, позже:

В другой кастрюле начните разогревать два стакана обычного бульона, а позже добавьте к нему ликер. Когда бульон закипит, высыпьте в кастрюлю тертый шоколад. После того как он расплавится, добавьте оставшийся бульон и выложите мясо. Тушить мясо в шоколаде необходимо на среднем огне до готовности.

О господи.

Ну а Блок? Блок какое «кушанье»?

Блок – это, конечно, десерт «Павлова».

Хрусткая, белая, почти несладкая корочка, раскусил – зуб пополам: там в серединке кирпич, кусок кирпича. Ну или алмаз – нам-то какая разница? Все равно зуб пополам.

Сидим, плачем – то ли над зубом, то ли над своей жизнью. Больно и сладко. «Еще, еще!» – говорим. «А зубы-то целые есть?» – спрашивают.

«Есть, есть, – отвечаем. – 31!»

«Ну вот тебе еще одно стихотворение».

Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,

Молодеет душа.

И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку,

Не дыша.

Снится – снова я мальчик и снова любовник,

И овраг, и бурьян,

И в бурьяне – колючий шиповник,

И вечерний туман.

Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю,

Старый дом глянет в сердце мое,

Глянет небо опять, розовея от краю до краю,

И окошко твое.

Этот голос – он твой, и его непонятному звуку

Жизнь и горе отдам,

Хоть во сне твою прежнюю милую руку

Прижимая к губам.

Александр Блок

Но есть в русской поэзии и «Доширак».

Сочно, нажористо, но, если много есть, доходит до смешного: лишний вес, тоска в глазах, на книжной полке – незамутненная, как куриный искусственный бульон, Вера Инбер.

Пушкин жив

От