Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

в искаженном пространстве, видишь сауроновское око, как в линзе, увеличенное во много раз, выйти из ада нельзя, только вперед хвостом. Ну и какая тебе разница, что тебе продлили жизнь. Зачем тебе такая жизнь? Лучше в проточных водах, и пусть – ам – и тебя проглотит большая рыба. «Но я хотя бы пожила, поплавала на воле», – прошелестела бы золотая рыбка, если бы умела шептать.

Поймал золотую рыбку, требуешь от нее исполненья желанья. «Будет тебе исполненье, – говорит золотая рыбка. – Всю жизнь будешь жить по-человечьи». Ну вот и получили.

Когда-то Галина Юзефович рассказала:

Реальная история. В мемуарах. Заговорщики решили убить своего товарища, генерала. Решили убить ночью, когда уснет. А он так устал, что, когда стаскивал сапоги, чтоб ноги отдохнули, стащил лишь один, а во втором уснул. Дело было в лесу, заговорщики убили товарища, вырыли подальше могилу, дотащили убитого, сбросили, вдруг один из них говорит: «Он же в одном сапоге. Нехорошо». (Не по-людски, наверное, это имел в виду.) Нашли сапог, бросили в яму, закопали. Теперь по-людски.

«Попробуйте это вставить в вашу прозу, – говорила Юзефович, – будет фальшь. А в документе – живое дело».

Как прозрачное сердце у прозрачных улитят.

Стихи на коленке

Стихи пишутся не за столом. Стихи пишутся где хотят. Стихи пишутся на салфетках и коленках.

Карандаш салфетку порвал,

Пока я стих свой писал.

Теперь у меня на колене

Кусочек стихотворения.

Такое стихотворение написал Хуршед Рахматов, курьер одной из служб доставки. По-моему, здорово. Похоже на какое-то древнее японское стихотворение.

А некоторые пишут стихи, даже не подозревая, что пишут именно их.

«Кануло в лето». Так говорила директриса в школе, где я преподавал четыре года русский язык и литературу в конце девяностых. Не в Лету, как надо, а в лето.

Это смешно, но круто. Именно в лето. Кануло в лето. То, которое к нам уже никогда не вернется.

Но новое лето придет. Зелень окрепнет, полетит первый пух. Идешь по улице (пиджак уже жаркий, надо его снимать), нет-нет да и поздороваешься с кем-то, кто тебя узнал. «Здравствуйте», «здравствуйте», «я люблю ваши стихи», «спасибо».

Лето

Дождь грибной по кустам

гривами!

Лентами!

От орла

до крота

все довольны летом!

Белки —

безо всяких уз —

к небу —

вверх ногами!

Ручейки не дуют в ус —

кулаками камни!

Муравня – хоть куда!

К пням,

что к тронам,

трется!

От куста до куста

паутины – тросы.

Приутихли петухи,

паутины – туго!

Акробаты – пауки

дышат ратным духом!

Перевыполнили план

ягоды, грибы,

отчиталась перед черным

полем яровая…

От тепла до тепла

девять месяцев ходьбы —

девять перевалов!

Виктор Соснора

Лев Рубинштейн когда-то писал:

Время от времени случается быть узнанным на улице или в каком-либо ином общественном пространстве. И в этих случаях я сразу же вспоминаю одну фразу из одного письма (не помню уж кому) любимого моего Леонида Добычина: «Сегодня испытал нечто вроде славы. На улице ко мне подошел человек и сказал: “Кажется, я вас знаю. Вы автор одного из произведений”». Этой вот фразой я неизменно спасаюсь от непрошеных приливов глупой гордыни.

Несколько лет назад я выступал в Петербурге. Есть особая радость читать на большую аудиторию: ты выходишь в общей «солянке» на сцену из импровизированных кулис, и тебя встречает шквал. Отчитал – и шквал тебя опять накрывает.

Выступали мы там с Верой Павловой. Было это в «Севкабель Порте», на Васильевском острове, в легендарной гавани. Раньше тут был завод «Севкабель», потом из него устроили то самое, упомянутое Рубинштейном, новое общественное пространство. Так теперь часто делают.

Слава рукам, превратившим шрам

в эрогенную зону;

слава рукам, превратившим в храм

домик сезонный;

рукам, преподавшим другим рукам

урок красноречья, —

вечная слава твоим рукам,

локтям, предплечьям!..

Вера Павлова

И вот сидим мы в гримерке с Верой, с музыкантами и другими выступающими. «Давай сделаем фото в зеркале?» – говорю я. (А я люблю эти специальные зеркала с гримерным столиком и лампочками по периметру: там всегда получаешься хорошо.) Долго примеривались, наконец телефон щелкнул. Поймал нас, так сказать, в ловушку суетной вечности.

Просматриваем с Верой варианты, листаем снимки – и я говорю: «Обидно все-таки стареть. Помнишь, у Елены Шварц было такое стихотворение?»

Как стыдно стариться —

Не знаю почему,

Ведь я зарока не давала

Не уходить в ночную тьму,

Не ускользать во мрак подвала,

Себе сединами светя,

Я и себе не обещала,

Что буду вечное дитя.

Но все ж неловко мне невольно,

Всем увяданье очевидно.

Я знаю – почему так больно,

Но почему так стыдно, стыдно?

– Нет, не помню, – говорит Вера.

– Ну и зря, – говорю. – Хорошее.

А потом спрашиваю. Удивительно к месту:

– Ты никогда не хотела сделать пластическую операцию?

И тут Вера говорит гениальное:

– Нет. Я не могу себе позволить выглядеть младше своих стихов.

Я даже засмеялся от блеска и быстрой удачи ответа. Как же хорошо. (Вера вообще мастер короткой формы.) Ну а потом нас вызвали «зарядиться» за сценой – и каждый из нас в свой черед вышел под шквал.

В общем, не будем ничего с собой делать. Будем авторами одного произведения. Не позволим себе выглядеть младше своих стихов.

Канем в лето.

Непридуманный сумасшедший

Но оказывается, война может убить одним только тем, что была объявлена.

Так Первая мировая война убила поэта Василия Комаровского, даже не призвав его на свои поля. Да и куда его было призывать – псих, больной цветок, подстреленный кукушонок.

Он даже в круг тогда еще молодых, но в дальнейшем легендарных довоенных поэтов войдет как-то странно, боком. Его найдут на чужом месте – по праву кукушкиных детей. Сидит на запорошенной снегом скамье, на которой раньше любил сидеть в Царском Селе Иннокентий Анненский (на эту скамью посмотреть ночью они и приехали, поэты эти, декаденты странные, сами тоже вымороченные, как несуществующие птицы или цветы), сидит, читает сам себе вслух стихи.

Молодые Гумилёв, Ахматова, Городецкий, Мандельштам, Георгий Иванов стоят в зимних шубках и галошах,