Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Первое апреля – никому не верю. Второе апреля – ты рождаешься, чтоб однажды сойти с ума.

Родиться, чтобы «сказать два-три слова» (это характеристика Пунина), почитать самому себе стихи Анненского на зимней ночной скамейке, измучиться темным буйством, улыбнуться в детском просветлении, быть убитым войной без единого выстрела и окончательно одеревенеть.

Небезупречная

Стал хуже видеть.

Близорукость у меня была со второго класса, но вот после пятидесяти стала еще развиваться и дальнозоркость. Чтобы прочесть мелкий текст, вынужден отводить руку на большее расстояние.

Это только в головах у эльфийски здоровых людей существует поверье, что близорукость и дальнозоркость взаимозачетны. Нет. И так не видишь, и сяк не видишь. (К сожалению.)

Жизнь тебя треплет, отъедает по кусочку, ничего не предлагая взамен. Вот тут поставила печать «не выдавать», тут – «ограничить к выдаче», тут – «только с купюрами». Глядишь, вообще скоро тебя запретит.

Уж не знаю, были ли у Симоны де Бовуар проблемы со зрением – скорее всего, нет, ни на одной фотографии не вижу ее в очках, – но вот проблемы с запрещением у нее были. (Это как раз Сартр, ее вечный мужчина, двойник, был близорукий очкарик; еще и слеп на один глаз.)

9 апреля 1966-го был отменен ватиканский Индекс запрещенных книг. Он действовал больше четырех веков.

Идея про зря напечатанные книги мне понравилась, стал листать имена и названия – ну, все предсказуемо: Вольтер, Джордано Бруно, Декарт, некоторые нацисты (странно, что отсутствует Гитлер с его “Mein Kampf”[1]) – и вдруг: «В 1956 году были запрещены книги “Второй пол” и “Мандарины” феминистки Симоны де Бовуар».

«Второй пол» – это 928 страниц, вес книги с упаковкой – без малого килограмм.

Вот целый этот килограмм неприятной правды Ватикан в 1956 году и запретил.

Я читал эту публицистическую книгу в свое время.

…Геркулес прядет шерсть у ног Омфалы, и он скован желанием. Ну так почему же Омфала не может захватить власть над ним?

…Медея только для того, чтобы отомстить Ясону, вынуждена в ярости убить своих детей. «Эта дикая легенда наводит на мысль, что женщина только через свою связь с ребенком могла приобрести устрашающее влияние».

…Аристофан в комедии «Лисистрата» выводит забавное собрание женщин. (Это я сейчас пересказываю самое начало.) Сабинянок, чтобы смирить, надо отхлестать кожаными ремнями.

Иными словами, женщина всегда в этом мире – существо относительное: тело мужчины имеет смысл само по себе, а женское – без мужчины – этого самостоятельного смысла лишено. И даже биологическая потребность самца в самке никакого социального освобождения женщине не дает. Наоборот. Делает ее еще больше вещью, желанной, но бессловесной, а иногда кричащей добычей.

Но тут хотя бы понятно, почему Ватикан эту книгу так невзлюбил.

А вот книга «Мандарины» Симоны де Бовуар – это ведь только роман. Но и роман тоже очень не понравился Ватикану.

Вот первая же найденная мной выдержка из «Мандаринов», она совсем не о сексе и не о любви: «Нет, не сегодня дано мне узнать свою смерть; не сегодня и ни в какой другой день. Я умру для других, но сама не увижу, как умираю».

Это стихи.

Их просто надо «разбить» по-другому:

Нет,

не сегодня

дано мне узнать свою смерть; не сегодня

и ни в какой другой день.

Я умру для других,

но сама не увижу, как умираю.

«Оригинальный писатель, пока он жив, всегда скандален», – сказала однажды эта странная женщина.

Она идет по улице, высокая, стройная. Она сознательно одета не по моде. Она без очков. Они ей и не нужны: она и так все отлично видит.

В молодости – из вызова, дерзости – она часто носила башмаки на деревянной подошве. (Значит, когда шла, сильно ими стучала.) Специально надевала ношеную скучную одежду. Для особых торжественных случаев у нее был только один костюм.

С возрастом стала одеваться иначе, но во всем остальном была все так же бескомпромиссна.

Впрочем, мне это было совершенно безразлично. После того как я упала с велосипеда, у меня недоставало одного зуба, дыра была видна, а я и не думала заполнять ее: к чему? Я все равно старая, мне исполнилось тридцать шесть лет.

(Из книги «Сила обстоятельств»)

Это смешно.

Тридцать шесть лет – это не старая. Но она себя по-другому оценивать не хочет.

…У Симоны де Бовуар есть одно сильное детское воспоминание. Там мать к ней является недосягаемой и изменчивой, как облако или ангел. Маленькая девочка испытывает восторг, это почти влюбленность. Помнит уже много лет спустя, как маленькая садится к матери на колени, в это облако благоухания и объятий, садится и всё целует, целует мамину молодую свежую кожу.

Насколько же мать далека от башмаков на деревянной подошве и ношеной невзрачной одежды. Мать приходит к ней ночью, чтоб на прощание поцеловать (ребенку кажется, что ночью – скорей всего, только девять вечера, но для взрослых это «детское время», они, наверное, едут куда-то, вот мама и нарядилась). Пена зеленых кружев, сиреневый цветок на лифе или плече, а иногда черное платье.

Это описано в другой книге, не включенной в запретительный ватиканский столбец.

Но сколько же тут любви и зависимости.

Когда она [мама] сердилась, то делала «страшные глаза»; я боялась этого гневного блеска, лишавшего ее лицо красоты. Мне нужна была ее улыбка.

(Из книги «Воспоминания благовоспитанной девицы»)

Как красиво? Правда?

Правда. Если бы мы не прочли в еще одной книге («Очень легкая смерть») про эти губы совсем другое:

У Смерти было лицо матери и ее страшный оскал, ее доверчивая улыбка.

Ох уж эти писатели, всё у них не как у людей. Всё-то они хотят извратить, срифмовать с неизбежной смертью, оскандалить, присвоить, а лучше съесть.

Если бы мир, в котором мы живем, весь был съедобный, как легко было бы в нем жить! Уже когда я стала взрослой, меня порой одолевало желание ощипать и съесть цветущий миндаль или откусить кусочек от карамельно-миндального заката. Неоновые вывески на фоне темного нью-йоркского неба казались мне огромных размеров лакомствами, которые, увы, невозможно проглотить.

(Из книги «Воспоминания благовоспитанной девицы»)

Мы все об этом думали. Но мы об этом не говорим, мы не Симона