Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Сегодня на Лит<ейном проспекте> впервые за мою «практику» мне подал М.А. Кузмин (20 к<опеек>).

И почему-то совсем не смешно. Но даже его можно понять.

Человек всегда что-то хочет оставить после себя. Как память о себе. Письмо. Ребенка. Дом. Дерево. Если нельзя оставить ребенка, если не приживается дерево, если письма твои бросили в огонь или стерли из компьютера, то хоть ссадину.

Иногда хочется оставить после себя хотя бы ссадину.

…Ребенок еще не умеет толком рисовать, но уже может держать карандаш, может положить ладонь на лист бумаги и обвести грифелем все пять пальцев. Получается часто криво, но это его ладонь, его рука, эта рука теперь есть в этом мире, запечатленная, и ребенок очень радуется.

В каменной пещере где-то в нынешней Аргентине примерно 13 тысяч лет назад мальчики-подростки тоже обводили свои левые ладони, дуя на них из костяных трубок первобытной краской: левая фиолетовая ладонь, левая желтая ладонь, левая черная.

Некоторые шли, как Ленин, другим путем: просто мазали ладонь любым из трех минеральных пигментов и прижимали руку к стене пещеры. Тогда цветная ладонь могла быть правой: вторая рука не нужна, можно не напрягаться, так что всё логично.

Эти ладони теперь как будто машут нам из тьмы, передают привет, салютуют.

Скорей всего, эти руки из тьмы – какой-то магический ритуал или момент юношеской инициации. Но нам сейчас нет до этого дела. Как не будет дела никому из выживших – до наших праздников, тризн и экзаменов.

Найдут наши полуистлевшие книги или расшифруют какой-то чудом выживший файл. Хотя как они его расшифруют? Они будут или более дикие, чем мы, или более продвинутые; если продвинутые, то зачем им нужна будет наша белиберда: «Я прощаю и отпускаю тебя. Привет Васе!»

Или тянут руку из тьмы: «А позвольте узнать, как вы относитесь к…?»

Или голосуют.

«Кто против, прошу поднять руки. Так, понятно». «А кто за?»

Действительно белиберда. И здесь побывал Вася. Он был «за». Но мы в этот момент, как всегда, были в командировке или на работе.

Так вот оно, твое хваленое «навсегда»: будущий ученый сидит над нашими злыми словами и не понимает в них ни черта.

Человек что-то хочет оставить после себя, но оставляет слишком многое. Это не от пластиковых пакетов задыхаются Земля и Мировой океан, это от наших слов скоро будет уже нечем дышать (вот, кстати, вам новых – четыреста восемьдесят шесть – в копилочку).

Недавно прочел: более половины американцев из опрошенных хотят удалить себя из интернета. А восемнадцать процентов ответили, что хотели бы, чтоб интернета вообще не было. Личные данные, неловкие моменты, фотографии, видео и профили на сайтах знакомств, километровая переписка. Мы бы хотели исчезнуть из этой пещеры, но мы там есть.

Человек снимает с себя пиджак повествования, вешает на спинку стула. Стягивает джинсы телеграма. Стаскивает через голову тишотку стихотворения. Потом снимает носки и нижнее белье ватсапа. И повторяющиеся личные истории тиндера. Остается голым. (Голый текст. Хорошее название для книги.)

Теперь ему себя никакими словами не записать. Ну и слава богу.

Все, что остается у него, это его ладони. Он мажет левую ладонь краской – и плотно прижимает ее к голой домашней стене. Теперь он вернулся в детство. Он снова лег в колыбель человечества.

Теперь можно все начинать сначала.

Подложный Пушкин

У Набокова в одном из романов есть эпизод, когда один из вполне третьестепенных персонажей, «ловелас, путешественник, повеса», уезжает из России в Америку в конце тридцатых годов XIX века на долгие двадцать лет, а потом возвращается, ничего не знающий о ныне текущей российской жизни. Ему не до этого было. Он миллионер, у него другие заботы.

Но вот он предстал перед знакомыми и родней, как Рогожин (правда, без портрета Настасьи Филипповны). Охи, ахи, радостные возгласы, его развлекают как могут и в один из вечеров везут в оперу.

Что уж там ставили в этот вечер – я не помню. Но вот он сидит в партере, вертится, блестит веселым глазом на дам, лорнирует их – и так, между прочими ахами и «хахаха», спрашивает у одного своего приятеля: «А как, кстати, поживает Александр Сергеевич Пушкин, что пишет?»

Дело между тем происходит в пятидесятых годах.

И вот один из шалунов (а приятелей там много, рядом с миллионщиками их всегда пруд пруди) из самому ему непонятного озорства вдруг показывает на темноту одной из лож (красный бархат, тяжелая штора, золотой позумент) и говорит: «Да вот он как раз сидит, Александр Сергеевич наш, оперу слушает!»

Заезжий «американец» лениво скользнул по ложе взглядом, улыбнулся радостно (видимо, сказку про Руслана и Людмилу вспомнил), отвернулся и опять лорнированием дам занялся.

А неудачно пошутивший вдруг поймал себя на том, что сидит, как окаменел, и сам уже неотрывно смотрит на эту полутемную ложу. На этого подложного Пушкина. На эту его маленькую, смуглую, крепкую руку, лежащую на бархатном парапете ложи и крепко сжимающую театральный бинокль. И вдруг так ясно, так остро и неотвязчиво этот пошутивший думает, что вот она – эта рука, написавшая «Графа Нулина», вот она, эта рука, написавшая «Евгения Онегина» и «Капитанскую дочку», – и что б еще она могла написать, если бы Пушкин мог просто постареть, спокойно дожить до положенных ему шестидесяти африканских лет, стать патриархом, нашим русским Гёте. Если бы не прозвучал тот роковой выстрел на Чёрной речке. И все бы не схлопнулось.

Как часто это бывает в литературе, которая кормится, как известно, перекрестным опылением, ответ на этот вопрос прозвучал в одном эссе Татьяны Толстой. Когда она написала текст-фантазию про то, что бы было, если бы Пушкин не умер тогда в январе 1837 года. И не попросил бы перед смертью морошки.

Она описывает постаревшего поэта, скучающего в своей деревне, доскрипевшего до освобождения крестьян, до новых идей и брожений. Злящегося на то, что дела у его «Современника» идут хуже некуда, что жена постарела и дура, что читатель ничего не понимает в его новых вещах, что книги не продаются. Еще к тому же он ненавидит этих новых пришедших в литературу наглых, дурно пахнущих в словах разночинцев: какой-то Писарев, какой-то сексуально озабоченный Чернышевский – строчат бесконечную социальную белиберду, ни вкуса, ни ума, ни стиля, ни пены Ипокрены.

Да и сам он сильно сдал в конце жизни. Пушкин-Плюшкин – вот она, рифма. Читатель ждет уж рифмы «розы» – на вот, возьми