Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

…В общем, устал я бороться с вселенским Мосэнерго. Я человек грубый, глупый, простой: я хочу спать, как корабль, в заводи, найти свою белую лошадь в тумане, не потерять узелок – я эту плачущую систему холодильника боюсь.

Я хочу новый счетчик: пусть все начнет мне считать сначала.

Но идет-бредет Ёжик в тумане, несет что-то в узелке, в узелке ничего не тикает, дошел до Медвежонка, сел, а тот ему: «Нам не звонили».

…Ангел разноцветного льда, бог коктейля, ну сделай так, чтобы мне скорей привезли и установили этот новый счетный прибор, однофазный, однотарифный, в пузо моего окаменевшего Буратино.

Но самое главное, сделай так, чтоб не исчезал смысл, не отключили свет, чтоб не прекращался звук, чтобы замороженный Дьявол из самого ледяного пекла последнего круга не выбирался: сидел бы там с «Лакомкой» и прошлогодними пельменями «Нежными», не высовывался.

«Я заплачу еще несколько тысяч!» – говорю я в потолок. (Хотя и так уже заплатил 4500 за однотарифный, однофазный, безуханный.)

И тут раздается с какого-то четвертого номера звонок, но кажется, это было во сне, и сгустившийся ледяной голос Мосэнергобытия говорит: «Дорогой электросчетчик, перестань. Обещаю: все сбудется, как задумал в третьей строфе Блок».

Пусть ничто не закончится плохо

Никогда не знаешь, с чего начнется текст. Вот чем кончится, иногда знаешь. А чем начнется – это как Землю и Солнце создавать. Ну, пусть маленькую землю, пусть небольшое солнце, крошечное, без заглавных букв, но как – неизвестно. Из какой пыли? Из какой туманности? Каким щелчком?

Тут зашел в каком-то торговом центре в ресторан быстрого питания, где сразу несколько скрытых кухонь с открытыми прилавками: русские блины, американские куриные бургеры и крылышки, кавказская кухня.

Заказал себе блин, сел, ем – а там уже следующий заказ сделали, но женщина, его заказавшая, отошла, место заняла, обо всем забыла, сидит спиной, ей кричат: «Заказ “борщ, котлета с гречкой и блин «Басурман Басурманович»” можно забрать!» – но куда там.

Сидит, не слышит, что-то быстро пишет в айфоне, сообщает, видимо, свое драгоценное мнение миру.

Захотелось взять пластмассовую ложку, подойти к ней, постучать ей по голове, сказать голосом Ренаты Литвиновой: «Женщина. Ваши блины – ГОТОВЫ».

Но нас никто по голове ложкой не постучит. Никто не напомнит: когда-то, уже больше ста лет назад, родился Семён Гудзенко.

Зато несколько его строчек мы знаем. Они оторвались уже от фамилии, упорхнули, стали почти безымянными. Молодое поколение, может, их и вовсе не слышало. Но у нас они на зубах. Пусть и почти анонимные, бесфамильные. («Слуцкий? Симонов? Окуджава?»)

Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели…

Нет, это именно он.

И вот это из него мы тоже еще помним:

Когда на смерть идут – поют,

а перед этим можно плакать…

Но это мы, конечно, совсем смутно помним, не как предыдущее. Но если сильно напрячься – всплывет.

…Я, честно говоря, не знал, что мать сперва назвала своего сына Сарио. Ребята во дворе и из школы не могли, конечно, с этим смириться и стали звать его просто Сариком.

Уже в сорок третьем Гудзенко изменил свое имя.

Ну какой «Сарио»? Слишком опереточно. «О Сарио, любовь моя». Или оперно-пародийно. «Сарио здесь, Сарио там».

Но письма к матери по-прежнему подписывал по-детски: «Сарик». Кстати, спросил ее, когда вышли первые стихи в двух газетах, уже под новым твердым русским именем, не обиделась ли она?

Видимо, не обиделась…

Перед атакой

Когда на смерть идут – поют,

а перед этим можно плакать.

Ведь самый страшный час в бою —

час ожидания атаки.

Снег минами изрыт вокруг

и почернел от пыли минной.

Разрыв – и умирает друг.

И значит – смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черед,

за мной одним идет охота.

Будь проклят сорок первый год,

и вмерзшая в снега пехота.

Мне кажется, что я магнит,

что я притягиваю мины.

Разрыв – и лейтенант хрипит.

И смерть опять проходит мимо.

Но мы уже не в силах ждать.

И нас ведет через траншеи

окоченевшая вражда,

штыком дырявящая шеи.

Бой был короткий. А потом

глушили водку ледяную,

и выковыривал ножом

из-под ногтей я кровь чужую.

Там, конечно, очень сильные эти повторы «проходит мимо». Как чиркает что-то. То ли пуля, то ли волна. И эта неточная рифма «плакать – атаки» (точнее, совсем не рифма). И чужая кровь под ногтями. И это (самое сильное, какой-то новой оптики совсем): «Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины». И, конечно, «будь проклят сорок первый год, и вмерзшая в снега пехота». (Чья, чья пехота? Что вы имели в виду, Семён Петрович? А?)

Впрочем, «будь проклят сорок первый год» было подпорчено цензурой. Вместо такой сильной строки – никакая. «Ракету просит небосвод». Какой небосвод? Почему просит? Ну да бог с этим.

В ноябре 42-го Семён Гудзенко пишет:

Дорогая мамочка!

Наконец-то я получил от тебя весть. Ты представляешь себе мое ощущение, когда я получил обратно свое письмо со страшной припиской: «Адресат выбыл». Мамочка дорогая, мне очень тяжело читать письмо твое. На старости лет ты странствуешь: Киев – Волга – Сибирь. Тяжело не только за тебя, но и за всю Россию. И письмо твое, и образ твой, с мешком за плечами – это так матерински, так все и у всех.

Целую очень, очень крепко.

Твой сын Сарик

Дорогая мамочка, мамочка дорогая.

Удивительно зло шутит жизнь. Еще в мае 1941-го Гудзенко допишет последнюю страницу своего предыдущего дневника и начнет новый. В шутку назовет его «Жалобная книга». В новом дневнике будет единственная запись: «Денег нет и занять не у кого». Обычная студенческая история. Потом жалоб уже не будет. Или, по крайней мере, в дневник они уже не запишутся.

Мы не от старости умрем, —

от старых ран умрем.

Так и случилось.

(Я не верю в особую прозорливость поэтов. Просто так выходит. Две-три строчки высветили будущую судьбу, она свершилась и уже – в свою очередь, высветила эти строчки.)

Раненный осколком мины в живот, контуженый, выкарабкавшись, став корреспондентом во фронтовой газете, уже после