Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Ну не в чистом же поле ее схоронили, не под кустом. Это же все-таки романтическая барышня, а не стрекоза. А чем на кладбище вымощена главная дорога? Точно. Каменными плитами.

Но даже если это не так и это простое скромное кладбище с песочными или земляными дорожками, всё равно какой-то инфернальный призвук в середине смеляковского текста есть. Потом все, конечно, исправится: будет и Южный полюс, и Пушкин, и Гейне как авторитетные свидетели, и будут на синих небесных страницах Москвы светиться красивые эти слова.

Но призрак-то Эдгара По там в середине стишка все равно темнеет.

…Мы несем все эти намеки, аллюзии, все эти выспренные или романтические слова, все эти слова-розы и слова-облака, как олень несет слишком тяжелые свои рога. Эволюция слепа и летальна (это не моя мысль, ее высказала одна женщина-философ). Рога оленя, мешающие ему жить, – последствия тех же гибельных слепоглухонемых мутаций, которые заставили наше сознание стать слишком тяжелым, слишком затратным, слишком маньяческим, слишком противоречивым.

Мы все вымрем. Как вымерли динозавры.

Но, в отличие от них, нас даже в музей палеонтологический не поставят.

Потому что не будет никаких музеев.

На наше место придут более глупые, менее красивые, не такие монструозные. Юркие, как крыски. Серенькие, как мышки. Скромные, но агрессивные, как полевки. А зачем крыскам и мышкам музей?

…Жил-был на свете цыпленок, который ел золото. Он даже не знал, что он чудовище. И только на расстоянии метра от глаз мясника – на разделочном столе – он вдруг явил миру свою драгоценную сущность.

Ледяные яблоки

Я хотел сперва назвать книгу – «Месяцеслов». Чтобы книга была круглая, как яблоко, как скатанный снежок, как ягода черники, как апрельская брусчатка на Красной площади, где, как известно, всего круглей земля.

Но не назвал. А было бы здорово. Время бы текло в книге по календарю. Выстроить тексты так, чтоб, допустим, в первом эссе наряжали елку (купили ее, конечно, сперва), маленькую, метр всего, но толстенькую, раскидистую: и трусишка зайка серенький под ней когда-то проскакал, и мороз снежком укутывал, и волк-студент мимо нее бежал по своим волчьим делам с волчьим билетом; а потом весна-красна, каникулы, соперница-березка; а потом лето красное (родился тот-то и тот, умерли тот и та). И пока бы ее ставили с растаявшим нынче приятелем, несколько бы раз поссорились. И осень наступила, и зима кати́т в глаза, и вот уже кто-то идет либо в лес, либо на елочный базар за очередной невинно убиенной.

Но нет, как уже было сказано, не выстрою так, не назову.

Я хотел (подумал однажды, когда писал про безумного Батюшкова) бывшую книгу «Месяцеслов» назвать – «Жажда». «Жажда денег, жажда славы, жажда любви».

Когда-то давным-давно, лет двадцать пять назад, мы придумали такое название на троих: денежный ангел Дмитрий Соколов, невинный любовник-снеговичок Саша Яковлев и я, многогрешный. Но не издали, не сделали.

Не будем выстраивать книгу по месяцам, не будем испытывать жажды.

…Метет женщина («Женщина, за нами просили не занимать! А, вы подмести бесконечный снег? Это можно!») бесконечный снег на черно-белой фотографии шестидесятых годов прошлого века. А снег все не кончается и не кончается. Падает сверху, летит. Как будто прореха на небесах, в огромной ночной снежной подушке прорвалась. Но женщина все равно выходит из своей дворницкой и метет.

Она знает: нет любви, нет славы, нет денег. Зарплата маленькая, слава – лишь заплата на ветхом рубище певца, а любовь придумали, как сказочку. По молодости еще бывало: выйдешь нарядная, спелая, как яблочко, ну на тебе все и липнут. А оглянешься: муж-пропойца, давно в разводе, сама поставила на ноги двоих. А после сорока какая любовь? Она только у замороженной Ренаты Литвиновой бывает, да и то, наверное, придумали ради пиара.

Впрочем, до наших дней та метущая снег женщина, наверное, и не дожила.

Я бы хотел назвать книгу «Счастье». Или, допустим, «Чудо».

Но люди не любят чуда.

Опубликовал тут однажды в сети чужое фото: ледяная оболочка яблок. Эти ледяные пустоты известны как «призрачные яблоки». Они создаются природой так: замерзающий дождь покрывает гниющие плоды, а спустя некоторое время гнилая мякоть выпадает и оставляет чистую оболочку льда. (Вот бы нам так: жили-были, потом умерли, а после нас ни позорных писем, ни пьяных несправедливых комментариев про бывших в постах в коллективных инет-сетях, ни случайных любовных связей – все чисто, как в музее. Годы творчества, годы жизни, вот тут лежат твои письма трем главным возлюбленным: «…Я думаю, нас подарили друг другу, и в самое подходящее время. Мы до боли заждались друг друга. У нас было слишком много прошлого и совершенно никакого будущего» – и подпись: Эрих Мария Ремарк к Марлен Дитрих.)

Но мы не Мария Ремарк. И не Марлен Дитрих.

Опубликовал эти ледяные полые «яблоки», так каждый шестой комментарий: «Это инсталляция». И по десять лайков под каждым таким комментарием. Есть такие «подлайкиватели» – сидят в засаде, ни слуху про них ни духу, но за всем следят, всё видят, какую-нибудь гадость всегда из-за угла одобрят.

(Человеческое сердце – темный предмет. Твое, впрочем, тоже.)

Но есть и чудесные комментаторы.

Вот один пишет (он мне снега задолжал, обещал, что будет каждый мой день рождения вырезать по одной снежинке из салфетки – уже три дня рождения прошло, ни одной не вырезал):

А знаете, что такой фокус проворачивают археологи на раскопках где-то в районах извержений древних вулканов? Находят в земле полость, заливают гипсом, дают застыть, достают и – вуаля! Гипсовая лошадка, или песик, или деточка.

Красивая параллель. Нас уже нет, но нас восстановят по нашим очертаниям: в письмах, по ночным комментариям, в наших текстах. Возьмут нашу письменную футболку или печатную водолазку, опубликованные штаны, черновиковые джинсы, которые мы черт знает для кого второпях при жизни снимали, наденут на подходящий по размеру манекен (хотя все реальные манекены примерно одного объема): «Вот такой он был».

А под тем постом еще одна комментирующая пишет:

Интересная версия, похожая на правду, что сказки Перро или братьев Гримм интересно читать через символику алхимиков. Очень получается любопытная история.

И ведь права. Алхимики давно заметили, что сердцевина разрезанного поперек яблока похожа на пятиконечную звезду, что и напомнило им об искомом пятом элементе. «Также они использовали этот плод в качестве символа знания».

И тогда уже, получается, заколдованное яблоко от мачехи – это не просто отравленное яблоко. А полое ледяное яблоко – совсем не шутка. А чудовищная очередная сказка братьев Гримм, как мачеха отрубила