Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

Уже двадцать лет прошло, как был снят ватиканский запрет с двух ее книг, когда Симона де Бовуар 14 апреля 1986 года умирает.

Ее лучший и самый долгий Сартр давно уже спит в могиле на кладбище Монпарнас, куда, как по специальной иронии судьбы, выходят окна ее небольшой квартиры.

Но она умирает не дома, а в одной из парижских клиник.

Говорят, что персонал не мог поверить, что у них умерла сама Симона де Бовуар: к ней никто не приходил и никто о ней не справлялся. Хотя опять какая-то странность: почему персоналу неизвестно, что умерла именно Симона де Бовуар? Разве ее имя не записано в больничном журнале и, скорей всего, на ее койке?

Где-то об этом какой-то ложью мерцающем факте прочитал умилительное: «Разве кто-то смел предположить, что Симона может состариться и умереть»? Опять смешно. А разве кто-то мог предположить, что будет иначе?

Не думаю, что ей бы понравилась вся эта послесмертная сентиментальная возня.

Пока писал этот текст, зашел в одну из сетей, стал пролистывать ленту и сразу наткнулся на яростный пост своей подруги.

…Давно уже обратила внимание: самые жуткие зеркала и самое кошмарное освещение бывают либо в примерочных кабинках больших магазинов одежды, либо в салонах красоты. То есть именно там, где рассчитываешь увидеть себя хотя бы немного более привлекательной, чем всегда.

Прямо слышен там стук деревянных подошв Симоны де Бовуар.

Я рассмеялся и вдруг подумал, что Симона де Бовуар, может быть, так и хотела себя видеть в каждом тексте. Как в примерочной. В каждых глазах. В каждой витрине. И в каждой своей книге.

Небезупречной.

Видимо, она получала от этого какое-то странное удовольствие. Потому что в небезупречности есть настоящая честность.

«Земля везде одинаково печальна», – когда-то написала она.

Может, она этого и хотела? Быть печальной, неприбранной и неудобной, как земля. Да-да: «Я умру для других, но сама не увижу, как умираю».

Голые ладони

Нет, а ведь он совсем не смешной. Это, когда память немного стирается, кажется, он такой клоун просто, капитан, графоман и дурачок. Нет, это наша память шуточки шутит. Как у Чехова в рассказе. «Я люблю вас, Наденька!» Только в нашем случае человек, сидящий за нами в саночках, шепчет, обдавая нас чесночным и селедочным запахом в ухо, совсем другое: «Я убью тебя гаденько».

Про «гаденько» – это капитан Лебядкин нам в саночках сзади шепчет. Он ведь тоже бес, пусть и мелкий. Бьет сестру, живет на деньги Ставрогина, занимается шантажом. И хотя у него есть родственник через частокол романов – Смердяков, но почему же нам Лебядкин милей Смердякова? (Как ворюга бывает милей кровопийцы.) Ведь Смердяков хотя бы знает, что такое угрызение совести, и потом повесится. А у Лебядкина нет совести. И своей воли к искуплению нет – его просто убьют за шантаж.

Правильный ответ прост, как чеснок. Лебядкин нам милей потому, что Смердяков нам не дал выдающуюся литературу, а Лебядкин – дал. И за это Лебядкину многое, но не все простится.

Мы же помним его смешные стихи (хотя, в сущности, там нет ничего смешного, это Достоевский просто пытался написать смешно, а получилось жутко, впрочем, у него всё всегда так). Про таракана помним, про мухоедство. А еще мы отлично помним, что Лебядкин – предтеча Заболоцкого. И почти всё ему за это готовы простить.

Поэт Павел Антокольский писал о Заболоцком:

Впервые я увидел Николая Алексеевича Заболоцкого и познакомился с ним в самом конце двадцатых годов – у Тихонова. По приглашению Николая Семёновича начал он читать стихи, которые впоследствии вошли в его первый сборник «Столбцы». Рядом со мной была моя жена Зоя Бажанова, актриса театра Вахтангова. Внезапно она вспыхнула и сказала нечто, что могло, казалось бы, и смутить, и даже оскорбить поэта: – Да это же капитан Лебядкин!

Я замер и ждал резкого отпора или просто молчания. Но реакция Заболоцкого была совсем неожиданна. Он добродушно усмехнулся, пристально посмотрел сквозь очки на Зою и, нимало не смутившись, сказал: – Я тоже думал об этом. Но то, что я пишу, не пародия, это мое зрение.

Вот же вечная злая ирония: в лебядкинской интонации сто раз могли упрекнуть Игоря Северянина, и он скорее бы всего на это обиделся. А Заболоцкий – нет. Он сам обнажил прием. Как обнажают ладонь или бедро.

Стяни варежку для милостыни, сними прилюдно с себя брюки и панталоны (а не прием обнажи). И вот уже перед тобой не герой романа, не поэт-обэриут, который просто взял эти краски («это мое зрение»). Нет, это реальный человек неожиданно встает перед тобой голым, а потом, насладившись эффектом, тянет руку ко лбу и вдруг стягивает и лицо. Оказывается, это не лицо вовсе, а маска. А под маской еще один человек. Настоящий, подпольный. Как в матрешке. Сначала все смеются, а потом всем становится неуютно. Второй, матрешечный, человек знает, чем нас испугать.

Едут навстречу мне гробики полные,

В каждом – мертвец молодой.

Сердцу от этого весело, радостно,

Словно березке весной!

<…>

Может, – в тех гробиках гении разные,

Может, – поэт Гумилёв…

Я же, презренный и всеми оплеванный,

Жив и здоров!

Александр Тиняков. «Радость жизни»

Александр Иванович Тиняков (1886–1934), сперва начинавший как символист, в какой-то момент начал писать совсем другие стихи. И вошел в историю литературы. Ну пусть не с парадного входа, с черного, но вошел. Сел там на корточки в углу, смотрит приветливо, улыбается.

…Когда-то с удивлением узнал, что легендарное «Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется» Хармс записал в дневник как раз после чтения тиняковской книги “Ego sum qui sum” («Аз есмь сущий»).

Да, он есть. И он такой. И теперь от него никуда не деться. Все умрут, а он останется. Все забьются в щель, а он уже в щели. «Зддраавствуйте! У нас в щели уплотнение? Ну что ж, мои поздравления!» Все там будем.

И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом,

И заняты все комсомолки абортом.

И Ленин недвижно лежит в мавзолее,

И чувствует Рыков веревку на шее.

«Чичерин растерян и Сталин печален…»

С 1926 года Тиняков уже профессионально сидит на углу Невского и Литейного с табличкой «Подайте