Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

победы Гудзенко понял, что эта война для него так и не закончилась. Осенью 1951 года вдруг пришли сильные головные боли (не все понимают, что это такое, это не мигрень, это не боль после похмелья, это совсем другое: так бывает при начале рака или при еще небольшом, но обещающем встречу впереди мозговом кровоизлиянии). Гудзенко обратился к медикам – выяснилось, что у него опухоль. Контузия постаралась. Операция, еще одна операция. Но, кажется, это конец.

Гудзенко теперь уже не может встать, но по-прежнему пишет стихи, точнее, не пишет: диктует. «Поэзия должна быть глуповата». Да нет. Поэзия должна быть предсмертна. Иначе зачем мы ее, пока были живы, писали?

«Жалобная книга». Какое хорошее название для книги стихов. Поэзия – это и есть жалобная книга. Но это не значит, что она мычит и канючит. Нет. «Дайте мне жалобную книгу!» И там размашистым почерком: «Требую наказать Жизнь за то, что она лишила меня того-то и того-то. Недодала. Спрятала под прилавок. Съела мой блин. Да, да, это я звонил Небесному Замдиректора! Посылал к нему разгневанную стрекозу. И не исключено, что буду не только сюда писать, но и выше!»

Другой человек, совсем иной судьбы, тоже рожденный 5 марта – и вот удивительное совпадение, тоже 1922 года (а я не знал, что так закончится текст), – с бо́льшим основанием, чем Сарио Гудзенко, носивший итальянское имя, а именно режиссер Паоло Пазолини как-то сказал: «Я так неистово, так отчаянно люблю жизнь, что это для меня не может не кончиться плохо».

Это про всех нас, хоть мы не Сарио и не Паоло. Мы так любим эту жизнь, что пусть она постарается для нас не закончиться плохо.

Мы все чудовища

Глотай-глотай, глупый цыпленок, драгоценные самородки, набивай свой маленький желудок золотом. Оно тебя не спасет, его найдет потом в твоих потрохах мясник в штате Вашингтон, да и зачем ты наглотался желтых драгоценностей, тоже непонятно: наверное, принял за зерно. Но именно 19 марта в 1927 году желтенький монструозный дальний родственник Курочки Рябы покинул этот белый свет.

Все мы чудовища. Странные существа. Кто-то с проблемами психики, кто-то просто некрасивый. Слишком толстый, слишком высокий, слишком короткий, слишком тощий. Где странный цыпленок мог найти самородки на той ферме или в том курятнике, откуда его отправили к мяснику? По-моему, эта загадка посильнее загадки убийства на улице Морг. Что-то есть в ней пугающее. А никто и не заметил: все, если вспомнят об этом, говорят только как о странном курьезе.

Может, и не глотал цыпленок никаких самородков? Может, это мясник в штате Вашингтон подложил в окровавленное тельце тусклые драгоценные «камешки»? А откуда они у него? Зачем вообще надо было рассказывать, что нашел золото в цыпленке?

Возможно, это было необходимое алиби? «Ничего не знаю, золотая желудочная удача, клад, нашел случайно, просто повезло».

Впрочем, зачем я грешу на невинного человека? Наглотался я золотых самородков подозренья, кормлю своего внутреннего монстра. Все мы чудовища.

Уже упомянутый Эдгар По как-то сказал: «Если ты видишь чудовище, то попробуй посмотреть на него издали…»

Вот я на него (на себя самого) и смотрю.

Зачем нам такая большая голова, такой огромный мозг? Чтобы придумать все те многотысячелетние ужасы, которые человек уже придумал (и сколько еще собирается)? Все пытки, все унижения, все способы убить как можно больше людей на расстоянии, даже не запылив манжет.

Зачем у павлина такой большой хвост? В конце концов, это просто неудобно, непрактично. Из-за него ты становишься слишком уязвим. Но мы помним, что иногда важнее не твоя неуязвимость, а твоя неотразимость. Человек – монстр, и павлин – монстр. Мы готовы умереть за ум и красоту.

И, наверное, это неправильно с точки зрения видового выживания (рано или поздно наш плюс перейдет в минус), но мы выращиваем внешнее золото, набиваем живот и голову золотом, мы хотим быть странными и заметными. Путь неприметной полевки – это не наш путь.

Красота и величественный вид (ну то, что мы понимаем под ними) избыточны, самоубийственны, не нужны. Всё красивое неудобно. Но я люблю красоту и чужой величественный вид. Поэтому не могу оторвать взгляд от кровавого заката и от лица человека, который мне нравится, не замечая, что в кустах уже притаился тигр, который сейчас оборвет мой нарядный хвост.

«Всякая пленительная красота всегда имеет в своих пропорциях некую странность». Это тот же Эдгар По, кого-то процитировав, подтвердил.

Но тропа прервалась и, темнея,

Склеп возник. Я и вещий мой ум,

Я (не веря) и вещий мой ум —

Мы воскликнули разом: «Психея!

Кто тут спит?!» – Я и вещий мой ум…

«Улялюм, – подсказала Психея, —

Улялюм! Ты забыл Улялюм!»

Э. По. «Улялюм».

Перевод В. Топорова

Да уж как нам ее забыть, дорогой Эдгар? Самое странное стихотворение, которое я прочел в отрочестве, было именно этим стихотворением По.

Все подростки любили его страшные рассказы, перешептывали их вместе с анонимными страшилками по томительным вечерам. Тут даже совпадение слова «морг» с названием парижской улицы в рассказе «Убийство на улице Морг» для нашего русского уха было очень кстати и «работало».

Но я был равнодушен к этим рассказам, мне нравилось одно только его стихотворение, сам звук имени: «Улялюм».

Бог его знает почему. То ли там пряталась Уля (была у меня такая одноклассница, где она, кстати, теперь?), то ли странная девочка Ляля из какого-то советского стишка (но что-то не то было с этой девочкой, что-то подозрительное), то ли этот навязчивый повтор «Улялюм, Улялюм». Нечто восточное, как будто черноволосый продавец тебе на рынке рядом с кладбищем вослед призывно выкрикивает. «Улялюм, улялюм, сладкий, без косточек!»

Кстати, я вспомнил, кто про хорошую девочку стихотворенье писал. Заодно и выяснил, что же не то было с ней, с этой девочкой. А вот что: у нее было другое имя, не Ляля, а Лида, но с такой же буквы и тоже из двух слогов.

Про девочку Лиду написал Ярослав Смеляков. Вам не кажется, что там музыкальный скелет чем-то напоминает эдгароповское стихотворение? Ну не мог же Смеляков не знать уже хрестоматийного стихотворения «Улялюм», когда писал про свою хорошую девочку Лиду.

Недаром на каменных плитах,

где милый ботинок ступал,

«Хорошая девочка Лида», —

в отчаяньи он написал.

Мы все помним, куда пришел герой стихотворения Эгара По. Да-да, именно. На край могилы. На кладбище, скорей всего.