Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

языков расшифровал ему это письмо и непредусмотрительно сообщил: тот, кто понюхает порошок и три раза произнесет волшебное слово «мутабор», тот сразу сможет превратиться в любое животное, какое захочет, а также научится понимать язык зверей и птиц. Потому что «мутабор» – это и есть по латыни «изменюсь, поменяюсь».

После чего калиф и обрел свой персональный диафильмный ад.

Не будем загадывать, чтоб диафильмы вернулись. Не будем говорить «мутабор».

И все же…

Снег падает, лепестки яблонь летят, трава прорастает и желтеет, жизнь идет и уходит. Жизнь-жизнь, где мои диафильмы? Где художник Орлова Н. и редактор Кузнецова Г.? Где этот фаустовский остановленный кадр? Вечный и яркий. Подсвеченный белым лучом прожектора. Как будто это луч рождения или надежды.

Ваш голос последний

Жизнь тут напомнила.

Возвращался однажды домой, вхожу в подъезд, а на улице мимо подъездов молодой парень идет, ну совсем мальчик, лет семнадцати. Посмотрел в мою сторону (а я как раз дверь первую открывал): ну все, думаю, хочет мою пенсию отобрать. Или в подъезд за мной войти. Чтоб там листовки в почтовые ящики положить. Или еще чего.

Поэтому дверь быстро первую за собой закрываю, вторую ключом подъездным, чтоб, значит, перед злоумышленником ее поскорей захлопнуть, открываю – и в стеклянную витрину за парнем смотрю: бежит ли он уже сюда со своим злоумышленным лицом.

А он, подумав, что остался на улице один, раз – и сделал пируэт. Крутанулся вокруг собственной оси. Руки расставил и крутанулся.

От преизбытка молодых сил, от радости, что зима, что февраль, что скоро весна или влюблен, может, в кого.

Крутанулся и дальше пошел.

Веселый, как бабочка.

…У Ахмадулиной много бабочек. Вот одна из них просыпается:

День октября шестнадцатый столь тепел,

жара в окне так приторно желта,

что бабочка, усопшая меж стекол,

смерть прервала для краткого житья.

Здесь все ахмадулинское: щепотка погоды, выспренное «усопшая», молниеносное и точное «смерть прервала для краткого житья».

Иногда Ахмадулина в слове напоминает ящерицу: сидит, медленная, точнее – застывшая, и вдруг быстрый промельк розового языка. Ам. И вот слово поймано. Жужжи теперь, не жужжи, слово, но я тебя съем.

Это сохранилось до самой старости.

Ахмадулину было принято ругать (а точнее, просто пожимать плечами при ее имени) в поздние ее времена. Но она такая же точная и безжалостная, как и в молодости. Все эти выспренные суффиксы – айш-, -ейшн– это только уловка.

Она и писала об этом, уже давно, в любимом моем стихотворении:

Теперь о тех, чьи детские портреты

вперяют в нас неукротимый взгляд:

как в рекруты, забритые в поэты,

те стриженые девочки сидят.

У, чудища, в которых все нечетко!

Указка им – лишь наущенье звезд.

Не верьте им, что кружева и челка.

Под челкой – лоб. Под кружевами – хвост.

И не хотят, а притворятся ловко.

Простак любви влюбиться норовит.

Грозна, как Дант, а смотрит, как плутовка.

Тать мглы ночной, «мне страшно!» – говорит.

Вот же она, аберрация памяти. Я, знающий этот текст, начавшийся тут тремя пока еще строфами, наизусть, был уверен, что там есть слово «уловка». Но там его нет. Там есть «указка» и «ловко». Но где же я слышал у Ахмадулиной это слово (какое-то совсем ее, ведь правда)? Не мог же я напутать?

А, вот где:

Не вперяй в меня рай голубой,

постыдись этой детской уловки.

Я-то знаю твой кроткий разбой,

добывающий слово из глотки.

Из стихотворения

«Пререкание с Крымом»

И вот еще:

Здесь никогда пространство не игриво,

но осторожный анонимный цвет —

уловка пряток, ночи мимикрия:

в среде черемух зримой ночи нет.

Вы обратили внимание, что и там, и там, и там, где я сам это придумал (но нет его там, этого слова), уловка – это не обман, а что-то детское, как ужимка или попытка выпросить нежность?

В Ахмадулиной много этого всегда было – чего-то детского, немного клоунского, чего-то от Джульетты Мазины из феллиниевского карнавального фильма, когда та идет и плачет. И размазывает тушь. А потом вдруг смеется.

Такое ощущение, что Ахмадулина – вообще героиня Феллини. Он, кстати, бывал в их с Мессерером доме на Поварской.

Вообще, удивительное было поколение.

…Виктория Токарева однажды вспоминала:

– Мое поколение тихо идет к финишу. Недавно умерла Белла Ахмадулина, Данелия позвонил мне и сказал: «Ты ее не жалей. Потому что она очень болела. И то, что она умерла, – для нее благо. И когда я умру, ты тоже меня не жалей. Я так плохо себя чувствую, что лучше бы я ничего не чувствовал». Я ответила: «Ты, пожалуйста, не умирай. Если ты умрешь, уже никого не останется, кто помнит меня молодую, красивую и счастливую».

– А он что?

– Он сказал: «Ты не беспокойся. Если даже я умру, ты меня позови – я тебе приснюсь, и мы опять повидаемся…»

Это точно про Ахмадулину. Если ее и можно где-то было увидеть (еще при жизни), то только во сне. Просто даже если ты не спал, находясь в одном с ней пространстве, ты как будто оказывался в пространстве немного странного сновидения.

Сон

О опрометчивость моя!

Как видеть сны мои решаюсь?

Так дорого платить за шалость —

заснуть?

Но засыпаю я.

И снится мне, что свеж и скуп

сентябрьский воздух. Все знакомо:

осенняя пригожесть дома,

вкус яблок, не сходящий с губ.

Но незнакомый садовод

разделывает сад знакомый

и говорит, что он законный

владелец.

И войти зовет.

Войти? Как можно? Столько раз

я знала здесь печаль и гордость,

и нежную шагов нетвердость,

и нежную незрячесть глаз.

Уж минуло так много дней,

а нежность – облаком вчерашним,

а нежность – обмороком влажным

меня омыла у дверей.

Но садоводова жена

меня приветствует жеманно.

Я говорю:

– Как здесь туманно…

И я здесь некогда жила.

Я здесь жила – лет сто назад.