Воспитатель - Владимир Николаевич Малахов

чья-то заботливая рука протерла это зеркало, чтобы оно сверкало, чтобы в нем отражались зарницы, стоящие над комбинатом, и огни, серебряной цепочкой опоясовавшие дома Правобережного района и те, которые стояли на левом берегу. В стороне позванивали трамваи, и эти звонки ничуть не нарушали тишину, а наоборот, скорее подчеркивали ее.

— Вы любите спорить? — спросила Вельчинская и, не дожидаясь ответа, продолжала: — Если вы решили стать настоящим воспитателем, вы должны любить споры. Спорьте с товарищами по работе, спорьте с собой. В споре рождается истина.

Нина Федоровна не понимала, к чему все это говорит Вельчинская. Ей уже стало казаться, что Фаина Александровна забыла о начале разговора. Может быть, ей неприятны замечания Нины Федоровны. Подумаешь, работает в общежитии без году неделю и уже критикует.

— И вот на своих семинарах мы будем спорить, — сказала в заключение Вельчинская, и Нина Федоровна поняла — не забыла Фаина Александровна то, с чего начался их разговор.

Первый спор произошел на следующем же семинаре. Все началось с того, что воспитатель одного из общежитий, рассказывая о своей работе, упрекнула руководство управления Оргжилстроя в том, что оно мягко относится к нарушителям дисциплины.

— Несколько раз мы ставили вопрос о выселении из общежития нарушителей, а они продолжают жить с нами рядом. Глядя на них, стали неправильно вести себя и другие девушки, — говорила воспитатель.

— А что, эти самые нарушители разве неисправимы? — спросила Вельчинская.

— Неисправимы, — ответила воспитатель.

— А вы пробовали поговорить с ними по душам?

Воспитатель криво усмехнулась.

— Все пробовали, Фаина Александровна.

— Не помогает?

— Не помогает. Вот я вам расскажу о Мозалевской. Девушка как девушка, грамотная, работает неплохо. На работе все в порядке. А придет в общежитие — никого не слушает, озорничает. Вот взять ее, да и выселить в назидание другим.

— Но выселяют ведь таких людей, которые неисправимы.

— Так она и есть неисправима.

И все участники семинара разом заговорили. Сторонники крутых мер поддерживали воспитателя, другие возражали ей.

Неисправима! Это слово уже не раз приходилось слышать Нине Федоровне. Ее поражало, как некоторые люди легко и быстро относят юношей и девушек к категории неисправимых. «Делай так, а не эдак» — говорит воспитатель пареньку или девушке, и каждый из них делает по своему. — «Я же сказала тебе, как надо делать, что же ты?» — через несколько дней снова говорит воспитатель. Но паренек считает (иногда ошибочно) себя правым и продолжает поступать по-своему. Тогда воспитатель машет на него рукой, и вот на человека уже наклеен ярлык — «неисправимый».

Неисправимый. Может быть этим словом подчас награждают своеобразных, не похожих на других людей? А может этим словом некоторые ограждают себя от лишних хлопот и труда. Ведь легче всего сказать человеку, что он неисправим, и махнуть на него рукой.

Слушая рассуждения воспитателя о Мозалевской, Нина Федоровна чувствовала, что все в ней протестует против этих рассуждений.

Спор продолжался. Воспитатели приводили много примеров того, как юноши и девушки, казавшиеся зачастую «неисправимыми», становились хорошими людьми, как, осознав свои ошибки, они не только не повторяли их в дальнейшем, но и предостерегали от них других, как в большинстве своем эти «неисправимые» становились активистами, первыми помощниками воспитателя. А для этого необходимо индивидуально работать с каждым человеком, умело найти путь к сердцу юноши или девушки.

И тогда, еще сама не продумав до конца всей ответственности, которую она берет на себя, Нина Федоровна встала и тихо сказала:

— Товарищ Вельчинская! Я прошу перевести Мозалевскую в наше общежитие. — Сказав это, Солохина смутилась. Смутилась не потому, что была не уверена в перевоспитании Мозалевской. Нет. Она знала, что с помощью своих помощников сумеет поставить девушку на путь истинный. Смутилась потому, что другие воспитатели могут заподозрить ее в бахвальстве. Вот, мол, любуйтесь моим героизмом. Вы тут спорите, а я вам докажу, на что я способна. Солохина с беспокойством взглянула на Вельчинскую. Видимо, поняв, что происходит в душе Нины Федоровны, и чтобы дать возможность ей до конца высказаться, Вельчинская спросила:

— А для чего, собственно, это нужно делать?

— Мне кажется, что у меня хороший актив, и я думаю, мы сумеем помочь девушке, — сказала Нина Федоровна. Она хотела также добавить еще о том, что нужна кропотливая, индивидуальная работа с людьми, и что человек, который считает Полю «неисправимой», вряд ли сделает все зависящее от него, чтобы Мозалевская поняла свою ошибку, но не сказала этого. Но именно так расценили ее поступок многие воспитатели.

— Что ж, я согласна, — сказала воспитатель, сторонник строгих мер, — но спор наш продолжается.

— Совершенно правильно, наш спор продолжается, — подтвердила Вельчинская. Но никто уже не спорил. Правы ли те, которые утверждают, что Поля относится к числу «неисправимых», или те, кто возражает — это покажет сама жизнь.

Так Поля Мозалевская появилась в общежитии, где работает воспитателем Солохина. Она пришла сюда с небольшим чемоданчиком, когда все были на работе. Уборщица проводила ее в комнату. Поставив чемоданчик посредине комнаты, она внимательно оглядела ее и удовлетворенно отметила:

— Жилище подходящее. Не дует, светло, а как насчет крыши?

— Чего? — не поняла уборщица.

— Крыша как, спрашиваю. Экая непонятливая. Не протекает?

— Не протекает, — растерянно ответила пожилая женщина.

— Ну вот, значит, все в порядке. Тепло, светло и сверху не капает, — смеясь заключила Поля и, взяв в охапку постель с кровати, стоящей в переднем углу, перенесла ее на соседнюю. Потом она решительно потянула со стены вышивку.

— Материал-то некрепкий. Что это у вас все такое некрепкое?

Уборщица недружелюбно поглядывала на Полю и, наконец, не выдержала:

— Ты чего это, девонька, безобразничаешь? Чем тебе Любашкина кровать не понравилась? Девушка-то хлопотала, хлопотала, а ты пришла и разом все порвала.

— Люба-Любушка, Любушка-голубушка, я тебя не в силах позабыть, — напевала девушка, не обращая на женщину никакого внимания. Наконец ей, видимо, надоело слушать нотации. Усмехаясь, Мозалевская сказала уборщице:

— Я прошу вас, мамаша, удалиться, поплотнее прикрыв с той стороны дверь.

— Экая охальница, — говорила, выходя, уборщица.

Эту развязность в поведении Поля усвоила незаметно для себя. Рано лишившись родителей, она вместе с братом воспитывалась в детском доме. Девушка училась, закончила семилетку. Ей нравилось читать книги, особенно те, в которых рассказывалось о жизни беспризорников в годы становления советской власти. Однажды она прочла «Флаги на башнях» Макаренко. К сожалению, ей понравилась только первая часть, в которой рассказывалось о «вольной» жизни беспризорников на улице. Она даже усвоила манеру держаться — этакое сочетание насмешки и галантности. «Мадам», «синьора» — подобными словечками была пересыпана ее речь. Впрочем, насмешливо-галантной Поля была только на людях. Ей казалось, что эта галантность защищает ее от многих неприятностей, оправдывает все