Человек не пропал без вести - Абрам Вениаминович Буров

Спрятал зеркальце в карман и опять обмакнул перо в чернила.　

«Нам выдали все новое: белье, хорошие брюки галифе — шерстяные, синие. Гимнастерку зеленую, кожаные сапоги, шинель темно-серую и шлем со звездой, как у красноармейца, варежки, ремень, три платка и байковые портянки.　

Если удастся сфотографироваться — пришлю карточку. Аля с нашего двора тоже просила прислать фотографию.　

С завтрашнего дня приступаем к занятиям. Пиши, как живешь, как в Москве, что нового в нашем Грохольском проезде?　

Привет всем знакомым и родным».　

Хотел уже поставить подпись, но, вспомнив о чем-то, улыбнулся и добавил: «Как наша кошка и котята?»　

В пачке, перевязанной белой тесемкой, у Екатерины Васильевны и поныне хранятся конверты, открытки и по-солдатски сложенные треугольнички. Скупые, нередко написанные наспех еще неустановившимся почерком, эти письма как бы дополняют автопортрет.　

17 декабря 1939 года Толя писал:　

«Здравствуй, дорогая мама!　

Привет всем родным и знакомым, а также кошке с котятами.　

Я жив и здоров. Условия в школе отличные — только учись. Встаем в 6.30, ложимся в 23 часа. Занимаемся 10 академических часов.　

Сейчас занимаемся строевой и стрелковой подготовкой. Скоро перейдем на специальные предметы. В летний период переедем в лагерь. Времени на письма остается мало, а поэтому родственникам рассказывай обо мне сама.　

Мой инструктор тоже приехал в школу, и мы с ним попали в одну летную группу.　

Мама, числа 19 получу получку. Я ее пришлю тебе…　

Ну, а пока до свидания. Учиться и летать буду на «отлично».　

В другом письме:　

«Учусь на круглые «5». Получил уже вторую благодарность от командира эскадрильи за отличную учебу.　

Еще сообщаю о своей победе в летней практике. Вылетел самостоятельно. И вылетел первым…»　

Как ни тяжела была напряженная учеба, но ни в одном письме нет намека на трудности.　

«Живу очень хорошо, все в порядке. Учусь отлично. Сдаю зачеты по теории. Погода уже установилась, сухо, тепло. Скоро получим лётное обмундирование. Аэродром подсох. Живем весело, смотрели кинокартину «Истребители». Очень понравилось, потому что через несколько месяцев сам буду таким и летать буду на таких же машинах»..　

Кажется, совсем недавно начали приходить письма из Борисоглебска. А вот уже и последнее:　

«Здравствуй, дорогая мама!　

Шлю тебе свой сердечный привет. Живем хорошо. Все зачеты сдали. Теперь: наши дела отправили в Москву Наркому на утверждение и присвоение воинских званий.　

Больше писать нечего, остальное доскажу в Москве. Привет всем родным, знакомым и товарищам. Ответа не присылай.　

До свидания.　

Толя».

ПЕРВЫЙ ОТПУСК

Часто бывает, что долгожданное случается неожиданно. Екатерина Васильевна даже растерялась, когда широко раскрылась дверь и в комнату шагнул военный с чемоданом в руке. В первое мгновение она не узнала сына. Где же узнать его! Вырос, раздался в плечах. Да и форма какая!　

Ожидая сына, она старалась представить его себе, а теперь, когда он распахнул дверь, растерялась. Только и успела крикнуть: «Толюшка!» — и очутилась в сильных объятиях. Прильнув к груди сына, тихо, почти шепотом повторила:　

— Толюшка…　

Что-то незнакомое было в сыне. Она чувствовала это, даже закрыв глаза. И вдруг поняла: никогда она так близко не слышала этого крепкого, точно настоенного на чем-то терпком, запаха новой кожи, исходившего от ремней и сапог.　

Она осторожно высвободилась из объятий сына и пристально посмотрела ему в лицо. Нет, лицом он не изменился. Те же широко открытые глаза и смешливые ямочки в уголках губ. Только потемнел от загара и ветра.　

Обеими руками она взяла его за щеки, притянула к себе и поцеловала в пухлые, но резко очерченные губы. Как вырос! Чтобы поцеловать, она должна наклонить его голову к себе.　

Толя снял шинель и остался в темно-синем френче. Только теперь Екатерина Васильевна обратила внимание на поблескивающие в голубых петлицах сына красные квадратики.　

— Кто же ты теперь, Толюшка?　

— Летчик-истребитель, младший лейтенант, — ответил Анатолий.　

— Истребитель? — недоверчиво переспросила мать. Кого же ты истребляешь?　

— Пока мишени. А придет время, буду истреблять врагов.　

За чаем он много рассказывал о школе, полетах. Но не спускавшая с него глаз мать заметила, что он нетерпеливо поглядывает на часы.　

— Торопишься? — спросила она с тревогой.　

— Куда мне торопиться? — с подчеркнутым равнодушием ответил Анатолий. Но тут же снова посмотрел на часы: — Не знаешь, Аля дома? — И покраснел.　

— А где же ей в такую рань быть? Сегодня воскресенье.　

— Думаешь, спит еще?　

— Не знаю, сынок.　

Мать опустила голову. Грудь наполнилась странным, противоречивым чувством. В нем и радость, и страх. Радостно видеть сына большим, сильным. И в то же время страшно чувствовать, что он уже не принадлежит ей целиком, как в детстве.　

Теперь понятно, почему эта девчушка с двумя смешными косичками часто заговаривала с ней о Толе. Понятно, почему почтальон, принеся письмо от Толи, почти всегда шел еще в соседнюю квартиру, в ту самую, где живет эта девчонка.　

Никогда у Толи дни не проходили так быстро, как в этот первый в его жизни отпуск. Скоро уже надо уезжать в часть, а он еще не успел побывать у всех родственников и знакомых. Мать напомнила, что он не был у дяди Володи.　

— Жаль, что ты завтра поздно работаешь, поехали бы вместе, — сказал Толя.

— Поезжай с тетей Феней, — посоветовала мать, — ей легче выбраться за город.　

Толя рад этому. Младшая сестра матери совсем недавно побывала в Америке. Покойница бабушка была права, сказав, что тетя Феня «будет ученой». Он вспомнил: это было сказано в тот самый день, когда, поборов страх, он открылся, что не ходит в школу.　

На следующий день, как было условлено, Анатолий вместе с теткой отправился в Никольское.

Кажется, он уже обо всем расспросил побывавшую в Соединенных Штатах Федосью Васильевну, но поток вопросов не иссякал.　

— А Чкалова в Америке помнят?　

— Конечно, помнят, — подтвердила тетка.　

— Помнят, да, наверное, думают, что Чкалов у нас был один, — сказал Анатолий. — Думают, наверное, погиб Чкалов, и некому теперь в Советском Союзе совершать такие перелеты.　

Анатолий так увлекся, что не замечал обращенных на него взглядов.　

— А здорово Чкалов ответил одному жадному до денег американцу, спросившему, богат ли русский летчик. «Очень богат», — сказал Чкалов. — «Сколько же у вас?» — спросил американец. «Сто семьдесят миллионов», — отрезал Чкалов. «Долларов или рублей?» — не отставал американец. А Чкалов посмотрел на него свысока и говорит: «Сто семьдесят миллионов человек, которые работают на меня и на которых я работаю, — вот мое богатство».　

Анатолий заразительно рассмеялся.　

— Вот это отбрил!　

— Откуда тебе