Человек не пропал без вести - Абрам Вениаминович Буров

хотелось, можете не объяснять: хотелось выиграть несколько секунд. Но проиграть вы могли больше. Вам удалось справиться с самолетом благодаря отличной технике пилотирования. А другой, последовав вашему дурному примеру, со всего маху шлепнется на землю.　

Командир приподнял ладонь и опять тяжело опустил ее на стол.　

— Запомните раз и навсегда: дерзать — это не значит нарушать порядок. Никогда не смешивайте лихость с лихачеством, дерзание с дерзостью. Слова схожие, а смысл разный.　

Когда Анатолий вышел от командира полка, ему больше всего хотелось, чтобы никто не заметил его. Но, как назло, навстречу попался секретарь комсомольского бюро.　

Увидев Анатолия, он поджал губы, словно проглотил что-то горькое.　

— Ай, Панфилов, Панфилов, не ожидал от тебя!　

Анатолий с раздражением посмотрел на секретаря.　

— Отложим этот разговор до официальной проработки на комсомольском собрании.

— Ты, оказывается, ершистый, — ответил секретарь. — Или не любишь, когда против шерсти гладят? А в общем ты, пожалуй, прав; разговор этот следует отложить. Завтра у нас бюро. Собирались пригласить и тебя. Вот и приходи.　

Опасения Анатолия не сбылись. Никакого персонального дела на бюро не разбиралось. О его проступке просто поговорили. А решение, которым закончили этот разговор, было коротким: учитывая, что за свой проступок комсомолец Панфилов строго наказан командиром, ограничиться вызовом на заседание комсомольского бюро.　

Но, когда Анатолий встал, чтобы уйти, секретарь жестом усадил его обратно.　

— Не торопись, Панфилов. Разговор с тобой еще не закончен.　

Анатолий тревожно огляделся.　

— Теперь давай поговорим о деле, ради которого мы раньше собирались пригласить тебя на бюро. Речь идет о помощи отстающим. Знания у тебя хорошие, возьмись за это дело.　

— Кто же теперь согласится на мою помощь? — удивился Анатолий.　

— Согласятся, — успокоил его секретарь комсомольской организации.　

Анатолий развел руками.　

— Но мне надо сначала искупить свою вину.　

— Вот и искупай ее делом, — возразил один из членов бюро.　

Анатолий ушел с заседания бюро, испытывая облегчение. Даже вступавшее в силу наказание не тяготило его. Но, придя домой, он снова почувствовал какую-то неприятную тяжесть. В комнате, где он жил с несколькими летчиками, было шумно. Товарищи собирались в клуб. Едва увидев его, все притихли. Друзьям было неприятно, что в этот субботний вечер Анатолию придется сидеть одному. Кто-то даже предложил остаться с ним, поиграть в шахматы.　

Панфилов покачал головой.　

Когда летчики ушли, он устало опустился на стул. Ему представился ярко освещенный клуб, летчики, танцующие с девушками. Сейчас и он бы танцевал. Впрочем, это удается ему редко. Сунут в руки баян и заставят играть. А все-таки хорошо бы накинуть сейчас на плечо тугой ремень баяна и сыграть. Пусть даже не на баяне, а на доставшейся от отца старенькой двухрядке. Но она осталась дома.　

Не раздеваясь, даже не снимая сапог, он растянулся на койке. Лежать, свесив ноги на пол, было неудобно. Но и вставать не хотелось.　

Анатолий криво усмехнулся. Вспомнилось общежитие летного училища, ровные ряды аккуратно заправленных коек. С непривычки, бывало, не сразу узнаешь свою. Такое же, как и на других кроватях, темно-серое одеяло, с боков окаймленное загнутой наверх белоснежной простыней.　

Там даже присесть на краешек койки считалось проступком. А вот так лечь в одежде никто бы и не подумал: верный наряд от старшины.　

Горькая улыбка снова искривила губы Анатолия. «Получается, что рано ты вышел из-под опеки старшины», — мысленно упрекнул он себя. И тут же решительно встал с койки, одернул одеяло, расправил складки. Упрек, брошенный самому себе, не выходил из головы. Хочешь или не хочешь, но действительно получается, — рано почувствовал себя самостоятельным. А что, если бы во время полета сорвался вниз? На разбитом истребителе врага не встретишь.　

Он вернулся к койке, разобрал постель и разделся. Но спать не хотелось. Он думал, думал…　

Скоро лето, пора самых интенсивных полетов. Доверят ли ему теперь самолет? Конечно, доверят. Он еще полетает. Потом, осенью, ему дадут отпуск. Он снова поедет в Москву. Обязательно в Москву! Ведь там его ждут…

ВОЙНА!

В небольшом городке слово это звучало неправдоподобно. Неужели действительно война? Неужели где-то гремят выстрелы, когда здесь так тихо? Даже тише обычного. Но именно эта тишина навевала тревогу. Так тревожит предгрозовая тишина: еще не сверкают сполохи молний, но воздух уже сжат и вот-вот задрожит от раскатов грома.　

Даже когда не было занятий, летчики не отлучались в город: мало ли что может случиться. Да и не хотелось ездить туда. Разве объяснишь каждому встречному, что ты не по своей воле сидишь в тылу? Порой даже друг другу стыдно смотреть в глаза: сводки с фронта становятся все тревожнее, а они вместо того, чтобы воевать, учатся здесь в тылу.　

Вновь сформированный полк, в который перевели Анатолия Панфилова, получил новые самолеты. Хищный с виду штурмовик был хорошо вооружен. Но по сравнению с маленьким, вертким истребителем он казался тяжелым. Анатолию это не нравилось. А главное, не хотелось терять время на изучение нового самолета.　

Улучив момент, когда командир отошел в сторонку покурить, Анатолий заговорил с ним:　

— Лучше бы сразу на фронт. Я ведь истребитель, а когда научимся штурмовать, неизвестно.　

— Известно, — ответил командир, — через две недели.　

Анатолий посмотрел на него недоверчиво.　

— Да, да, через две недели, — подтвердил командир. — А истребитель теперь всякий, кто истребляет врага.　

Время шло, а Толя никак не мог приспособиться к новому самолету. Не мог он привыкнуть к тому, что штурмовик тяжелее истребителя. Не то, чтобы сил не хватало. На это Анатолий не жаловался. Просто легонький истребитель «И-16», любовно прозванный летчиками «ишачком», был Анатолию больше по душе. Маленькие крылья этого истребителя казались продолжением рук. На нем все, что угодно, сделаешь, любую фигуру.　

Другое дело — штурмовик. Вооружение у него, конечно, сильнее, есть чем ударить: есть бомбы, пушки, пулеметы. Сам защищен броней. Недаром его прозвали «летающим танком». Но, что ни говори, тяжеловат. Наверное, потому и посадка у Анатолия получается тяжелой. Как ни старается, а садится он неуклюже. И когда комиссар полка Трофимов, полетав с Анатолием, отозвал его после посадки в сторонку, летчик догадался, о чем будет разговор.　

Комиссар начал издалека. Но молодого летчика это не успокоило. Настороженно, с тяжелым предчувствием слушал он комиссара, который доказывал ему, что новое никогда не дается легко, что во всем нужно упорство, время.　

— Упорства, конечно, у вас много, — успокаивал Анатолия комиссар. — Мы, старые летчики, иной раз завидуем вашему упорству. Но сами видите, пока с техникой пилотирования у вас не все благополучно. Выходит, упорство нужно помножить на время.　

Анатолий подозрительно посмотрел на