Парад меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин

гораздо более сильное, чем можно было бы предположить, исходя из его численности и распространенности. Но есть и еще один важный момент, обусловливающий влияние креативного класса. Он представляет собой, так сказать, авангард процесса индивидуализации и стилистической дифференциации, характерного для времени позднего модерна, или постмодерна.

А ведь именно этот процесс, в конечном счете, и порождает меньшинства. Меньшинство, как мы сказали, – понятие не статистическое. Меньшинства возникают в процессе индивидуализации. Когда происходит распад типического, среднего, в среднем ожидаемого, возникают не только индивидуальные характеристики, но возникают и меньшинства. Когда, например, конфессия, или этнос, или пол, или досуговое поведение, или даже способ одеваться начинают проявляться в связях менее сильных, чем это характерно для «нормальной» среды (для нормы, в чем бы она ни состояла), растет вероятность того, что некоторое число индивидов начнут воспринимать себя как меньшинства в этих названных отношениях.

Креативный класс оказывается впереди этих изменений потому, что именно ему свойственно улавливать происходящие ослабления традиционных связей и провоцировать их дальнейшее ослабление и распад, организуя группы меньшинств и придавая им радикальный и даже агрессивный характер.

Реформаторы и революционеры

Мы видели, что Зиммель сто лет назад подчеркивал несовместимость моды и жизни всерьез и недопустимость модных решений там, где стоят серьезные вопросы. Тем не менее, мода на реформы постоянна и неизбывна. В России реформы безостановочно идут вот уже четверть века, время от времени их интенсивность слабеет, но вскоре начинается новый тур, и нам все кажется, что, несмотря на все ошибки и промахи, повлекшие тяжелые жертвы и иногда безвозвратные потери, они должны, наконец, привести к какому– то окончательному результату. Возникнет «средний класс», будет построено «гражданское общество», появится «эффективный собственник», на него будет работать «эффективный менеджер», «государство должно уйти» и т. д. и т. п.

На самом деле окончательного результата не будет, в чем легко убедиться на примере западных стран, где завершение одного цикла реформ почти всегда означает скорое начало нового цикла. Глубина реформ различна; иногда реформистская настроенность определяется только фактом прихода к власти оппозиционной партии, которая, по определению, обязана провести реформы с целью спасения промышленности (здравоохранения, социальных служб, госфинансов, образования и т. д.), разваленных, по определению, предыдущим правительством.

Иногда развал имеет место в действительности, например, по причине национализации угольных шахт; реформа отрасли состоит в приватизации этих шахт, за которой через определенный промежуток времени (это могут быть 10, 20 и более лет) неизбежно последует либо национализация шахт по причине неэффективной работы отрасли, либо их полное закрытие, за которым, в свою очередь, последует их расконсервация и открытие по причине энергетического кризиса, безработицы в регионе или по каким-то иным причинам.

Но есть и еще более общая, проще говоря, универсальная причина бесконечных реформ – это потребность в новизне, мода на реформы. Пусть это не покажется преувеличением. Неоднократно и многими отмечалось, что потребность в новизне характерна для идеологии и психологии модерна. Знаменитый философ первой половины прошлого века Вальтер Беньямин сформулировал парадоксальное понимание модерна как вечного возвращения нового (а это ведь и есть идеальное определение моды!), опыт «новизны» он считал решающим элементом опыта модерна.

Мы не всегда это замечаем, но новизна для нас часто важнее, чем субстанция предмета, идеи или образа действий. Пример можно взять уже приведенный выше: мода на айфон. Есть ли в каждом новом айфоне что-то кроме его новизны, что обусловило бы такую жажду обладания им? Телефон наши граждане стараются менять в среднем каждые три года, так же как и автомобиль. Многие вещи так и изготавливаются – в расчете на скорую замену. Президента в большинстве стран меняют каждые четыре года, иногда позволяя ему остаться еще на один срок. Политологи находят серьезнейшие причины такого поведения, связывая его с глубинной природой демократии. На самом деле, наверное, как и с телефоном, его проще сменить, чем чинить. Как правило, оказывается, что каждый следующий не лучше предыдущего, и единственным реальным мотивом замены оказывается желание чего-то нового.

Так почему же с реформами должно быть иначе? Реформы тоже мотивируются желанием нового, то есть модой.

Реформы, мотивируемые, в конечном счете, модой на реформы, как правило, не дают того, чего от них ожидают. Объяснения, почему реформа не удалась, предлагаются самые разные, например, реформу не дали довести до конца; это удобное универсальное оправдание, потому что у каждой реформы действительно есть противники.

Немецкий публицист Юрген Каубе предлагает такое убедительное объяснение, почему реформы попадают, как правило, мимо цели: «потому что реформы легче понять, чем проблемы, которые они должны решить, и потому что проблемы, к которым сводится то, что надлежит реформировать, легче понять, чем само реформируемое»[6].

Он приводит примеры из школьной реформы в Германии. Можно воспроизвести его логику применительно к отечественной школьной реформе. Взять, например, историю с ЕГЭ. По Каубе получается так: счесть проблему контроля знаний главной проблемой современной школы, значит, существенно упростить дело. Счесть введение формализованной системы тестов решением проблемы контроля знаний, значит, иметь упрощенное представление о знаниях и контроле знаний. Тем не менее, проблема оказывается простой, прозрачной, имеющей очевидные и легко доступные пути решения. Беда лишь в том, что это не та проблема, которую на самом деле нужно решать современной школе.

Примерно так обстоит дело со всеми реформами. Экономическая реформа в России в начале 90-х годов зиждилась на крайне упрощенных представлениях реформаторов о реформируемом предмете, то есть советской экономике. Шаги реформы направлялись не знанием предмета, а простыми до примитивности представлениями о том, что организующую роль должна играть структура собственности. Сами эти представления были почерпнуты известно откуда: они были заимствованы у богатых стран, как модный гаджет, как модный образ жизни.

То же можно наблюдать в реформе высшего образования, где направление реформы диктуется не тем, что есть в образовании у нас, а тем, что есть у них и чего нет у нас, в реформе армии, в других проводимых и планируемых реформах. Реформируется не то, что должно реформироваться, а то, что известно как реформировать. Ищем не там, где потеряли, а под фонарем, где светло. При этом, конечно же, слишком многое просто не попадает в поле внимания, в том числе и причины неудач реформ, зато налицо четкие схемы и ясные перспективы преобразований, и это при отсутствии знания преобразуемого предмета.

В смысле применяемой методологии реформаторы часто не отличаются от революционеров. Большевики тоже ведь считали, что достаточно изменить структуру собственности, то есть национализировать одним махом всю промышленность и торговлю, как дело пойдет само собой. Они, правда, действуя по