Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

целом законодательство Августа завершило переход от древнего представления о семье как целостном и независимом мини-государстве к восприятию семьи как подчиненной государству социальной ячейки, члены которой несут индивидуальную ответственность перед властями крепнущей державы — большого национального государства.

Поскольку было желательно ускорить заключение разведенными супругами новых браков, возникла нужда в большей формализации разводов. Теперь для подтверждения развода требовалось семь свидетелей[51]. Для высших классов процедура развода требовала, чтобы инициировавший развод супруг послал вольноотпущенника к другому супругу с сообщением. Ювенал (ок. 55–127 гг. н. э.) изображает Бибулу, несчастную жену:

Стоит морщинкам пойти и коже сухой позавянуть,

Стать темнее зубам, а глазам уменьшиться в размере,

Скажет ей вольный: «Бери-ка пожитки да вон убирайся!

Нам надоело с тобой»[52].

Однако и жены были вправе разорвать брачный союз. Марциалу (ок. 40–103 н. э.) принадлежит едкая эпиграмма: «Замуж идти столько раз — не брак, а блуд по закону»[53][54].

Как и во все времена, общеизвестные брачные приключения знаменитостей могут оказаться кривым зеркалом поведения общества в целом. Большинство римских супружеских пар не разводились, и супружеская верность была в почете. Излюбленной героиней была Турия, знатная дама, которая спасла жизнь своего супруга во время гражданских войн между Марием и Суллой и которая после многих лет бездетного брака предложила уступить свое место молодой жене, чьим детям она обещала быть матерью. Муж Турин отказался от этого предложения с негодованием, произнеся слова, которые позднее были высечены в ее память: «Неужели рождение детей значит столь много?»[55]. Сходные выражения чувств встречаются и во многих других надписях: «Она была мне дороже жизни», «Из любви к ней я поклялся никогда не жениться снова», «Никогда и ничем не огорчила она меня, кроме своей смерти». Сходные чувства выражают и вдовы[56].

Несмотря на мнение супруга Турин, дети почти повсеместно рассматривались как наиболее важный результат брака. В древности поклонение предкам сообщало деторождению мистический смысл, что, впрочем, не мешало производить аборты, осуждаемые обществом и тщетно запрещаемые имперским государством во II в. н. э. Ранее они считались незаконными только, если были сделаны без разрешения paterfamilias. Также широко, хотя и без большого успеха, применялась контрацепция. Вагинальные препараты, блокирующие или убивающие семя, равно как и циклический способ имеют длительную доримскую историю. Гиппократ, клятва которого содержит ярко выраженное осуждение абортов, но не контрацепции, ошибочно определил, что наиболее благоприятный период для зачатия — сразу после менструации. Изобилие явно шарлатанских снадобий и суеверных приемов указывает как на интерес к контрацепции, так и на отсутствие надежных средств[57].

Родовспоможением занимались повитухи, часть которых, как считалось, обладала большим искусством. В знатных семьях повитуху сменяла кормилица, выбирать которую трактат по гинекологии II в. н. э. рекомендует так: «Кормилицу следует выбирать хорошего сложения, крупной кости и цветущего вида. Ее груди должны быть среднего размера, рыхлые, мягкие и неморщинистые, соски не слишком большие и не слишком маленькие, не слишком жесткие и не слишком пористые… Она должна быть выдержанной, доброжелательной и небрюзгливой, гречанкой, и чистоплотной»[58].

Заботливое отношение к детям, рожденным в богатстве, не делало детоубийство менее распространенным явлением, особенно частым среди бедняков, более редким в среде зажиточных людей. Римское законодательство разрешало также продажу лишних детей в рабство, что было древним обычаем; во II в. до н. э., правда, продажа была ограничена только очень маленькими детьми, которых родители не могли прокормить. Во II–III вв. н. э. императоры еще более сократили власть отцов, запретив продажу детей за исключением случаев крайней бедности[59]. В 318 г. н. э. император Константин, движимый, с одной стороны, гуманным влиянием христианской церкви, с другой — беспокойством по поводу сокращения населения, приравнял детоубийство к преступлениям, наказуемым смертной казнью.

Несмотря на детоубийства и продажу детей в рабство, латинская литература изобилует выражениями родительской любви к детям. «Дороги нам родители, дороги дети…», — писал Цицерон, — поскольку «природа вкладывает в мужчину сильную и нежную любовь к своим детям»[60]. Лукреций (98–53 гг. до н. э.) оплакивал смерть, когда «не будет больше приветствовать тебя ни твой радостный дом, ни добрая жена, и милые дети не подбегут сорвать первые поцелуи и коснуться твоего сердца молчаливым трепетом радости»[61]. Тибулл (ок. 54 — ок. 19 гг. до н. э.) рисует ребенка, хватающего отца за уши, чтобы поцеловать его, и старого деда, всегда готового выслушать лепет ребенка[62]. В типичном римском домохозяйстве ребенка достойно кормили и прилично одевали (в тунику, плащ, тогу, столу — уменьшенные варианты костюма для взрослых). На хуторах дети поневоле должны были начинать работать, как только достаточно подрастали. В городских семьях высшего и среднего класса детям давали систематическое образование для их дальнейшей (определяемой полом) деятельности в зрелом возрасте. Ко временам Августа римские дети из знатных семей получали образование вне дома, особенно мальчики, которые посещали школу на Форуме, готовясь к будущей службе государству.

Доминирование мужчин в римских обычаях и порядках всегда сказывалось на сексуальной активности. На протяжении всего языческого периода римской истории преступлением считалось только прелюбодеяние, совершенное женщинами. В период республики муж имел право убить изменившую ему жену, пойманную на месте преступления, вместе с ее любовником, если он был вольноотпущенником или рабом. Законодательство Августа ввело более гуманное и приземленно практичное наказание в виде штрафа, размер которого зависел от размера приданого жены. Новый закон коснулся и поведения мужа. Чуть позже оскорбленная жена приобрела ценное право получить назад свое приданое, однако прелюбодеяние стало равноценным преступлением как для мужа, так и для жены, только тремя столетиями позже, в эпоху Константина. На самом деле Августа больше всего интересовала удовлетворенность мужа, и потому основной упор в его законодательстве был сделан на определение и облегчение процедуры развода. Неслыханным наступлением на традиционную закрытость частной жизни стало наделение платных информаторов правом свидетельствовать против заблудших жен всепрощающих мужей[63].

Но ни обычай или закон, ни доносчики не могли помешать женам время от времени сходить с пути истинного и оказываться в чужих объятиях, о чем свидетельствуют повторные подтверждения законодательства Августа последующими императорами, а также богатая сатирическая литература. «Чисты, — писал Овидий, — только те женщины, которые отдают свою любовь добровольно; муж же, гневающийся на амурные дела своей жены, — неотесанный мужик»[64]. Ювенал рисует различное отношение к морскому путешествию женщин, совершающих его со своим мужем или с любовником:

«Если прикажет супруг на корабль взойти, — тяжело ей:

Трюм противен, вонюч, в глазах все ужасно кружится.

Если с