Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

Эту при муже рвет, а та, с моряками поевши,

Бродит себе по корме и охотно хватает канаты»[65].

Гомосексуализм, особенно мужской, был, очевидно, широко распространен, по меньшей мере среди римской знати. Мальчиков-рабов, как и девочек-рабынь заставляли удовлетворять прихоти хозяев (а временами и их хозяек, которые, по законам Константина, могли быть казнены за подобную связь)[66]. Странно, но незаконность рождения упоминается в римской историографии и литературе редко, видимо, потому что в происхождении от внебрачной связи не усматривалось ничего позорного. Уничижительные обвинения со стороны политических и других врагов обычно касались статуса отца или других предков. Загадкой является редкость старых дев. Монастырей как альтернативы браку еще не существовало, однако незамужние женщины практически не появляются в литературе и в правовых нормах.

Смерть приходила к римлянину без фанфар. Медицина не предлагала никаких паллиативов смерти, а языческая религия не давала утешения. Римлянин умирал дома, обычно оставаясь в одиночестве, согласно сухому замечанию Сенеки: «Никто не сидит с умирающим другом. Никто не в состоянии заставить себя, как бы того ни хотел, наблюдать за смертью отца»[67].

Похороны проходили скромно; смерть оставалась одним из немногих событий повседневной жизни, в которые римское государство не вмешивалось, как оно делало во большинстве других случаев — брака, развода, сексуальныхе связей, — всегда в своих собственных интересах, но с отдаленными и длительными последствиями для семьи и общества.

Варварская семья

Вторым важнейшим источником становления средневековой семьи был варварский мир. Несмотря на преобладавшее ранее уничижительное значение слова «варварский», современные историки находят его удобным для обозначения германских народов, которые во всех отношениях отставали от римской цивилизации, но быстро усвоили многие достижения Рима и привнесли некоторые собственные особенности.

Великое переселение народов, начавшееся, условно говоря, в III в. н. э., совпало по времени с первыми признаками экономического упадка и социально-политического кризиса Западной Римской империи и оказало определенное влияние на их возникновение и усиление. Связи между римлянами и германцами, однако, установились значительно раньше, еще при нападении кимвров и тевтонов в конце II в. до н. э. Эти два воинственных племени проникли в Северную Италию и римскую Галлию (Прованс) и были изгнаны оттуда лишь после нескольких тяжелых сражений. С этого момента варвары остаются в поле зрения римлян. Цезарь включает в свои воспоминания описание германцев, с которыми он сталкивался во время двух коротких походов на Рейн (55 и 53 гг. до н. э.), а Тацит посвятил «Германии» целую книгу (98 г. н. э.). В дни Тацита варвары не представляли угрозы Риму; в глазах историка они являли собой пример простоты и чистоты нравов, которые, по его мнению, могли бы послужить образцом для римской знати: «пороки там ни для кого не смешны, и развращать и быть развращаемым не называется у них — идти в ногу с веком»[68].

На протяжении следующего столетия германцы обитали на окраинах римского мира, грабя, торгуя, иногда угрожая вторжением. Затем, гонимые из своих домов катастрофами, все еще покрытыми мраком неизвестности, они начали постепенно перемещаться на запад и юг последовательными волнами, которые достигли пика в V–VI вв. С одной стороны, они ощущали давление внутренних и внешних факторов: голода, засух, нашествия гуннов; с другой — в Римскую империю их привлекали экономические и технические достижения, города и виллы, житницы и склады товаров, магазины, орудия труда, монеты и украшения — «золотая лихорадка», по выражению современного историка[69]. Потоки из тысяч или десятков тысяч готов, гепидов, алеманнов и других народов с севера и востока, мужчин, женщин, детей и животных, просачивались или переливались через римские пограничные укрепления, иногда мирным путем — с разрешения римских властей, иногда силой или используя отсутствие римских легионов, занятых свержением правящего императора в пользу своего генерала.

Сама римская армия варваризировалась благодаря рекрутированию германцев, многие из которых достигали высоких должностей. На более позднем этапе несколько крупных группировок германских племен: бургунды, остготы, визиготы, франки, переместились в Галлию и Италию в качестве федератов (foederati), то есть союзников, по соглашению с местными властями. Семьи варваров селились на пахотных землях, почти так же, как ранее расселялись римские ветераны. Очевидно, в ходе оседания германцев на землю между новопоселенцами и старым населением возникали определенные трения[70].

Наполовину солдаты удачи, наполовину мигранты-земледельцы и скотоводы, не обладавшие изысканностью римского общества и совершенством римской техники, варвары воспринимались историками XIX в. как неизбывное бедствие, время их распространения по Европе было названо «Темными веками», после которых Западная Европа медленно возрождалась к новой жизни. Современная наука с помощью археологии внесла в эти представления существенные коррективы. Хотя варвары и не имели письменности и потому не обладали записанной историей и литературой, хотя они не были способны на математические и организационные подвиги, выражавшиеся в строительстве мостов, акведуков, дорог, храмов, арок, арен и общественных бань, которыми римская техника оснастила средиземноморское побережье, германцы привнесли свои собственные традиции и инновации. Они сделали ценное дополнение к европейской одежде — брюки. Их железное оружие не уступало лучшим римским изделиям, а, возможно, и превосходило их. Хотя варвары предпочитали сражаться в пешем строю, они были прекрасными всадниками и внесли по меньшей мере два крупнейших усовершенствования в снаряжение коня: седло и (позднее) стремя. Недавние археологические открытия свидетельствуют об экономических и культурных связях германцев еще до Великого переселения народов с местным кельтским населением севера и запада Европы[71].

Не так сильно, как предполагалось ранее, варварское общество отличалось от римского. Скорее, оно было схоже с римским, но только более раннего времени. У германцев, как ранее и у римлян, семья составляла основную ячейку общества, экономическую, социальную, правовую и религиозную. Семьи объединялись в родственные группы, которые обозначаются немецким словом Sippe[72], но их структура, характер и прямые функции — предмет бурных дискуссий среди современных историков. Когда-то полагали, что Sippe обозначает дружину, добровольную военную группировку, объединяемую верностью избранному предводителю, но ныне это предположение кажется сомнительным. Sippe, видимо, представлял собой группу потомков, вероятно происходящих от некоего выдающегося лица, которая существовала на протяжении нескольких поколений, а затем исчезала. Считается, что до Великого переселения народов каждый Sippe занимал свою собственную территорию с общепризнанными границами, и имел сеньориальные права на земли составляющих его семей, среди которых распределял участки, выносил судебные решения и выполнял другие надсемейные функции, например, организацию массовой охоты или переселение на новые территории. По мнению Д. Херлихи, германский Sippe редко насчитывал более пятидесяти семей[73].

Писавший в I в. до н. э., Цезарь указывал, что германцы обрабатывают