Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

землю сообща, хотя он также упоминает и о существовании отдельных усадеб. Спустя полтора столетия Тацит, непосредственно общавшийся с германцами в качестве должностного лица в провинциях, отмечает частную (семейную) собственность на пахотную землю и коллективную (видимо, принадлежащую Sippe) собственность на угодья, в том числе пастбища. Ко времени Великого переселения германская семья обычно выращивала пшеницу и ячмень, иногда также лен, горох и бобы, и имела несколько голов овец или крупного рогатого скота. На новых поселениях в пределах Римской империи германцы быстро освоили более высокие римские технологии. В судебнике лангобардов, составленном в VI в., но отражающем по преимуществу более ранние условия, упоминаются вина, ограды, мельницы, выпасы, фруктовые и оливковые деревья, домашняя птица, пчеловодство, свиньи и свинопасы[74].

В дополнение к сельскому хозяйству, германцы занимались ремесленной деятельностью и торговлей. Железоделательное ремесло, включая производство оружия, было мужским занятием, гончарство, как на круге, так и вручную, — по преимуществу женским. Из германских земель в Римскую империю издавна поступали рабы, меха, шкуры и янтарь. В эпоху Великого переселения подвижные отряды германцев сочетали разбой и торговлю[75].

Германский аналог римской patria potestas отца, иногда называвшийся mundium, наделял главу семьи схожими властными функциями за одним очень существенным отличием: сыновья, достигшие совершеннолетия (у различных племен возраст колебался), приобретали юридическую независимость[76]. Семейная солидарность считалась основой права и порядка, преступление рассматривалось как нарушение общественного порядка, и семья и клан несли ответственность за то, чтобы индивидуальная обида была компенсирована коллективными действиями. Потерпевший обращался за поддержкой к семье, а семья противоположной стороны предпринимала усилия, чтобы защитить своего родича или компенсировать нанесенный им ущерб. Для упрощения этой процедуры германцы изобрели остроумный юридический инструмент, «вергельд» (дословно «цена мужа»), размер которого зависел от пола, возраста и статуса жертвы. Штраф за преступление против личности исчислялся как часть вергельда пострадавшего или несколько его вергельдов. Тацит упоминает штрафы, выплачивавшиеся натурой — скотом, овцами или движимым имуществом, но по мере того, как варвары оседали на территории Римской империи, имевшей денежную экономику, их заменяли золотые солиды и серебряные денарии[77].

Брак у варваров был еще более подчинен семье и мужчине, чем у римлян (Тацит одобрял это положение: «ни одна сторона их нравов не заслуживает такой похвалы, как эта»[78]). Обручение устраивали мужчины — члены семьи невесты, согласия которой на брак не требовалось. Вероятно, жених и невеста были немного старше, чем в Риме. Обручение состояло в принесении обещаний, что брак будет заключен, и в обсуждении его условий. Затем следовало пиршество, в котором участвовали обе семьи и на котором семья жениха выплачивала выкуп за невесту. Согласно Тациту, в завершение процедуры заключения брака невеста дарила жениху оружие, но совершенно очевидно, что основное направление движения имущества шло от семьи жениха к семье невесты. Важным различием между варварской и римской традициями был объект выкупа: варвар платил за свою жену, римлянин — за дочь. Это подразумевает недостаток женщин в варварском обществе — предположение, которое подкрепляется широким распространением практики похищения женщин. Высказывались соображения, что недостаток женщин следует объяснять детоубийствами на сексуальной почве, полигамией и конкубинатом знати, но при отсутствии доказательств ни одно из объяснений не может быть признано достаточно убедительным[79].

Расторжение брака у варваров, как и в раннем Риме, было совершенно невозможно для жены и легко достижимо для мужа, который должен был всего лишь компенсировать затраты семье, в которую возвращалась отвергнутая жена[80]. Если верить Тациту, то прелюбодеяния среди германских женщин были очень редки и наказывались мужем на месте, который «обрезав изменнице волосы и раздев ее донага, в присутствии родственников выбрасывает ее из своего дома и, настегивая бичом, гонит по всей деревне». Обесчещенная женщина уже не может вернуться обратно, «и сколь бы красивой, молодой и богатой она ни была, ей больше не найти нового мужа»[81]. Согласно германским судебникам, муж имел право убить изменившую ему жену, а также ее любовника или потребовать от него компенсации, которая, по Салической Правде, могла достигать 200 солидов. Лангобардская Правда разрешала обвиняемому в незаконной любовной связи требовать испытания в поединке, если только он не был рабом или не был застигнут на месте преступления[82].

В германских представлениях о семье двойной стандарт проявлялся с еще большей силой, нежели в римских. Тацит оправдывал полигамию у знатных германцев необходимостью заключения союзнических отношений с помощью брака, но ни в коей мере не оправдывал столь же широко распространенную практику конкубината. Вместе с тем, у германцев значительно меньше, чем в Риме, была развита проституция. Таким образом, распущенность у германцев была менее демократичной, чем у римлян.

Невзирая на подчиненное положение, германские женщины пользовались в обществе большим авторитетом, и не только благодаря сексу и продолжению рода. Они владели рядом особых искусств, передаваемых от матери к дочери: кроме занятия гончарством, они пряли и ткали с мастерством, которое можно оценить по одеяниям, обнаруженным археологами в торфяниках. Они также заготавливали пищу впрок и готовили еду, лечили больных и варили пиво, которое уже тогда было основным напитком германцев. Законодательные тексты обнаруживают и еще одну функцию женщин: происхождение часто велось по женской линии по вполне понятной причине — материнство устанавливается более надежно, чем отцовство[83].

Тацит рисует воспитание детей у германцев в тех же розовых тонах, что и брак. «В любом доме они растут голые и грязные, а вырастают с таким телосложением и таким станом, которые приводят нас в изумление. Мать сама выкармливает грудью рожденных ею детей, и их не отдают на попечение служанкам или кормилицам. Господа воспитываются в такой же простоте, как рабы, и долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия: они живут среди тех же домашних животных, на той же земле, пока возраст не отделит свободнорожденных, пока их доблесть не получит признания»[84].

Восхищенный римлянин утверждает даже, что «ограничивать число детей или умерщвлять кого-либо из родившихся после смерти отца считается среди них постыдным», и полагает, что высокая мораль германцев более эффективна, нежели римское законодательство[85]. Тацит ошибался. Детоубийство практиковалось у германцев еще и в Средневековье и во многом было схоже с принятым у римлян. Младенца показывали отцу немедленно после рождения; если он брал ребенка на руки, кропил его водой и давал ему имя, то ребенок принимался в семью и оставлялся в живых. Этот древний обычай не менялся вплоть до VII в., и он изживался позднее только в тех регионах германского мира,