Зомби-апокалипсис русской литературы - Лев Валерьевич Рыжков

Но эти слёзы спровоцированы не вдохновенным гением, но поднаторевшим профессионалом. Потому что иные, как ни пыжатся, но профессионалами не кажутся. Здесь же профессионализм просто прёт, как тесто из квашни. Это и хорошо, и плохо.

Плохо потому, что нет искренности. Всё смоделировано, как музыка кошачьего органа. Рассказы не созданы в порыве, а собраны, как механизмы, работающие и выполняющие некую функцию. И вся эта механика направлена не просто на тётенек, а на главтётеньку, на архидаму российского книгоиздания. Ну да, вы всё правильно поняли. Сделано всё, чтобы проняло именно её. И

Автор постарался

Вот перед нами рассказ «Хоньзя». Начинается с места в карьер. Вернее, в эшелон.

«Так и получилось, что на пятерых Ефимовых всего два мешка. Один, потяжелее, Игнат с женой тащат. Второй — сыны, Санька да Ванька. А младшая, Ольха, кота несёт. Ну вот и всё, вроде готовы. Айда, кулацкое отродье!»

Особенно трогателен, конечно, кот. Да, перед нами — раскулачивание крестьян. Знакомое нам в том числе и по трудам Гузели Яхиной. А там вскоре и эшелон появляется:

«Дурным чем-то от поезда несло — мертвечиной».

Добавим, что и яхинщиной тоже. Дальше долгий путь, неизбежные ужасы железнодорожного транспорта:

«В следующие дни из вагона вытащили ещё человек шесть. Вольготнее от этого не стало, но оставшимся было уже всё равно — лежали друг на друге вповалку, временами только ощупывая своих — живы ли?

Наконец вместо привычного уже „мертвецы есть?“ послышалось „разгружаемся“».

Казалось бы, найдите хоть одно отличие от трудов Гузели Шамилевны. Но оно есть, и принципиальное. Потому что с людьми едет домовой. Он помогает им выжить и устроиться на месте ссылки, отогревает в лютую стужу.

Перед нами, в общем-то, технология mash-up. Смесь псевдореализма с хтонью. «Гордость и предубеждение и зомби», «Авраам Линкольн и вампиры» — явление того же ряда. То есть во вполне очевидный нарратив имени Гузели Яхиной вплетается нечистая сила. Не страшная! Ни в коем случае! Плюшевая, игрушечная, чтобы тётенек не спугнуть.

Впрочем, не всегда нечисть плюшевая. Есть и отвратительные создания. Очень показателен в этом отношении рассказ «Навий да Алинадий». Это — имена двух братьев-упырей, которые питаются мертвечиной.

«С этого-то дня упырям стало попроще: банда никак не разоблачалась, поэтому расстреливать мурминских контрреволюционеров приходилось пачками. А тела сбрасывались в общую могилу у леса, откуда их и таскали потихоньку братья».

В карманах убитого комиссара один из братьев находит большевистскую газету, читает и проникается.

«Что такое классы, Алинадий представлял себе смутно, да и многие другие слова здесь были не ясны, но зато какой внутренней силой и свободой дышали эти строки! Какой горькой вдруг осознавалась вся прежняя жизнь с её вечными тяготами и заботами о куске мяса!»

Заканчивается рассказ закономерно: упыри идут служить революции, распевая «На бой кровавый…». В общем, всё, чтобы Елена Даниловна была довольна. Чтобы в списки бестселлеров определила.

Кажется, что механизм клепания таких рассказиков достаточно прост. Берётся какое-нибудь «зверство» советской власти — вымышленное, реальное, не суть, — и к нему подвёрстываются лешие да кикиморы. Так, да не так! В иных рассказах наступает реальный

Разгул фантазии

Рассмотрим, например, рассказ «Ене и Сохо». Городская девушка Северпи приезжает в село хоронить деда, а тот был колдун. Сразу после похорон он возвращается из гроба, чтобы, как говорят бабки, внучка исполнила своё предназначение. Дело в том, что девушка принадлежит к почти вымершему народу эрля, который живёт в одной деревне с народом шульгэ.

От народа остались только девушка да три бабки. Они-то и рассказывают городской красавице, что дед, оказывается, был женат на берёзе. И девушка начинает искать себе деревянного жениха. И находит — это красавец-дуб по имени Юман.

«Высокий — выше Северпи на голову. Плечи широкие — такой на одно плечо Северпи посадит, а на другом детишек целая стая поместится. Сильный и добрый — от любого зла защитит жену свою. — Юман, ты теперь мой, — говорит Северпи.

Дуб кивает головой, зелёным венком покрытой. Присылай сватов, говорит».

Тут возникает, конечно, вопрос о том, какого роста девушка, что дуб выше её всего на голову. Метров пять-шесть, наверное.

На свадьбу приходит весь народ — три старухи и покойники.

«Вот и собрались эрля. Стоит народ: три старухи и девка меж ними с барабаном. А за ними Яркай со своим воинством — ну, с той стороны кладбища, где эрля лежат. Все как один здесь».

Но Северпи с дубом зачинают весь народ заново. Ене и Сохо, чьи имена вынесены в заголовок, — это говорящие во сне варежки (они же детские старые куклы).

Что тут сказать, кроме того, что под Бишкеком, наверное, растут забористые мухоморы. И того, что по нынешним реалиям рассказ — не очень-то полезный. Ну да, возрождение самосознания маленьких народов. Вот только это возрождение, когда до какого-то предела доходит, кровью заканчивается. Был похожий фильм — «Овсянки». Там про двух унылых мужиков, последних из своего народа, которые едут в глухую деревню проводить унылый ритуал. Но если это уныние сдобрить мухоморной субстанцией, появляются весёлые картинки, ходячие мертвецы и говорящие деревья.

В общем, Гузели Шамилевне есть куда расти, хоть и вслед за своим подражателем Бергером. Тот, во всяком случае, за своей учительницей следует чётко, след в след. Похоже, что Даниэль солидарен с Гузелью и ещё по одному принципиальному моменту, который, однако, напрямую вслух не проговаривается, но, кажется, подразумевается. Принципиальный момент такой: не выиграли бы войну…

Пили бы баварское

Очень показателен в этом отношении рассказ «Смерть в Саксонии». Главная героиня рассказа — собственно, Смерть, которая пришла за гуцульским юношей по имени Петро. Того угнали в Германию, он должен решиться на побег, но что-то срывается, и умереть пареньку не судьба. Волею бишкекских мухоморов, над головой каждого героя горят годы рождения и смерти. И вот Смерть видит, что гуцульский паренёк умрёт на следующий день — притом вместе с хозяином, фермером Отто. Но и этого не происходит. Петро чуть не падает с крыши, а немец его спасает. И становятся фермер и остарбайтер друзьями.

«Парень больше не помышлял о бегстве, целиком погрузившись в обычную крестьянскую рутину и ночные похождения по домам окрестных немок, не слишком озабоченных сохранением чистоты своей крови».

В общем, жил парень, не тужил, с фашистами прекрасно ладил. Но тут — правильно, приходит красная армия. И хорошей жизни настаёт карачун. Петро уговаривает Отто (который уже хорошо знает язык, называемый автором «гуцульским») выдать себя за гуцула.

Концовка печальная:

«И тут судьба,