Хозяин Волшебной Лавки. Том 2 - Юрий Розин

class="p1">Снова молчание. Минута, две. Часы в моем кармане тикали ровно, и в тишине торгового зала я слышал каждый щелчок. Ася у прилавка замерла с тряпкой в руке, глядя на двоих мужчин.

— Тебе ведь было не двадцать. Сорок три, — сказал Алексей.

Иван поднял голову.

— Сорок три года. Взрослый мужик. Работа, дети, обязательства. Почему ты после ее измены превратился в… это? — скривился Алексей и провел рукой в сторону отца.

Жест вышел резким, но в нем не было былого презрения, скорее усталость.

— И не надо мне говорить про то, как ты ее любил. Я знаю, что не было там никакой особой любви. И от того только хуже, — добавил он.

Иван молчал. Я подумал, что он не ответит. Прошло десять секунд, двадцать. Иван смотрел на свои руки и шевелил пальцами, будто перебирая слова, прежде чем произнести.

— Ты прав, — сказал он наконец. Голос у него был тихий, хриплый, совсем не похожий на голос человека, который полдня назад требовал водку. — Любви особой не было. Была привычка. Дом. Порядок. Утром завтрак, вечером ужин. Я знал, что завтра будет как вчера, и послезавтра тоже, и через год, и это меня устраивало. Я не был счастлив, но я был… на месте. Понимаешь? Стоял на месте и думал, что это и есть жизнь.

Он помолчал. Потер запястье.

— А потом оказалось, что все, во что я верил, было враньем, — продолжил Иван. — Не только она врала. Я сам себе врал, что у меня все хорошо. Что мне этого достаточно. Что если я каждый день делаю одно и то же, значит, все правильно. А когда вранье рухнуло, за ним ничего не оказалось.

Иван поднял голову и посмотрел на Алексея.

— Когда я узнал, что она с другим… во мне что-то кончилось, — признался он. — Вера, наверное. Вера в то, что мои усилия чего-то стоят. В то, что если я встану утром и пойду на работу, то это нужно. Я утром просыпался и лежал, и не мог вспомнить, зачем вставать. Ноги не слушались. И руки не слушались. И голова тоже.

Иван замолчал, потер колено, посмотрел в окно. Потом продолжил:

— Первую бутылку я выпил на третий день после того, как она ушла. Сказал себе: одну, чтобы заснуть. На следующий вечер еще одну. Через неделю я пил утром, чтобы дойти до работы. Через месяц мне стало все равно, дойду или нет. Управляющий терпел два месяца, потому что знал меня пятнадцать лет, а потом перестал терпеть.

Он говорил об этом ровно, без надрыва, перечисляя факты своего падения. И от этой ровности было хуже, чем было бы от слез.

— А мы? — спросил Алексей. Голос у него чуть дрогнул, но он сразу его выровнял. — Мы не были причиной?

— Вы все были уже взрослые. Ты жил отдельно, Наташа вышла замуж, Игорь… Игорю я никогда не был нужен, если говорить откровенно. Некому было мне тогда помочь. И не к кому мне было пойти. И не осталось ни одного человека, ради которого стоило бы встать утром и побриться.

— Мы были, — сказал Алексей.

— Вы были взрослые.

— Мы были, — повторил он с нажимом.

Иван посмотрел на сына. Потом отвел глаза.

— Да, — сказал он. — Вы были. Я знаю. Теперь знаю.

Я слушал и молчал. Слова Ивана зацепили что-то внутри, что я предпочитал не трогать. После смерти Кати я тоже долго просыпался по утрам и не мог вспомнить, зачем вставать.

Спасла привычка: шестьдесят лет за верстаком приучили руки работать, даже когда голова отказывалась. Но однажды, году на втором после похорон, я сел в кресло мастерской, посмотрел на разобранный механизм и подумал: «А для кого?».

Пересилил этот вопрос я тогда только часа через три, на протяжение которых просто тупо пялился в пустоту без единого движения. Собрал. Поставил на полку. Вопрос, впрочем, никуда не делся.

Алексей долго молчал после слов отца. Лиза в раме наблюдала, чуть склонив голову. За окном темнело, и свет магического фонаря у моста стал ярче, отбрасывая на стены мягкие тени.

Потом Алексей потер лицо ладонью и заговорил, и голос у него стал другим: тише, ровнее, без обычной командной жесткости.

— Мне тридцать два, — сказал он. — Я работал с восемнадцати. Сначала трудился, чтобы быть похожим на тебя, а потом начал впахивать еще вдвое больше, чтобы не повторить твою судьбу. Чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не оказаться на улице с единственной мыслью о чекушке. И я добился. У меня есть дело, деньги, положение. Люди, которые работают на меня, уважают, а кто не уважает, тот боится, и меня это устраивало. Я думал, что если я достаточно сильный, меня ничто не сломает. Выстроил вокруг себя стену и решил, что за ней безопасно.

Он помолчал. Провел большим пальцем по перстню на среднем пальце, не глядя.

— Но стена работает в обе стороны. Я не пускал к себе людей, потому что боялся, что они подведут. Как подвела мать. Как подвел ты. И теперь у меня нет жены. Нет детей. Нет друзей, не деловых знакомых, а настоящих, с которыми можно сесть за стол и поговорить не о деле, а просто так. Я даже не помню, когда в последний раз искренне смеялся.

Алексей замолчал. Посмотрел на свои руки. Они были крупные, с широкими ладонями и короткими крепкими пальцами.

— У меня есть собака, — сказал он. — Ей девять лет. Она встречает меня, когда я прихожу домой, и это единственный момент за день, когда кто-то рад меня видеть. Когда она умрет, а это случится уже скоро, как бы я не пытался отодвигать эти мысли, у меня не останется ничего, кроме работы. И я тоже иногда думаю: а зачем тогда все это было.

Перстень на его мизинце вспыхнул. Короткая, яркая вспышка красноватого света, которая погасла через секунду. Алексей не заметил: он смотрел на отца. Я заметил, Ася за прилавком тоже, но оба мы промолчали.

— Расскажи мне, — сказал Алексей. — Как ты жил эти годы. Все, с самого начала.

Иван посмотрел на сына. Потом на свои руки. Потом снова на сына, и в его глазах на секунду мелькнуло выражение, которое я видел на лице матери Игоря, когда тот позвонил в дверь: невозможность поверить, что это происходит.

— С самого начала? — переспросил он.

— Да, с самого начала.

Иван кивнул, помолчал еще секунду, собираясь, и начал говорить. Тихо, медленно, подбирая слова, иногда запинаясь, иногда замолкая и начиная заново.

Я посмотрел на Асю. Она стояла