Тридцать дней в красной зоне. Заметки врача - Григорий Нарек

Через два часа я пошел одеваться для красной зоны. Мы готовили к выписке очередных троих пациентов. Пока всё шло как мы планировали. Но муж Камиллы… тяжелая мысль. Вся надежда была на наших реаниматологов.

После двух часов работы в красной зоне я оставил напарника с больными и поднялся в реанимацию. Мой пациент был погружен в медикаментозный сон, вокруг него сновали врачи. Старшим по смене сегодня был Аттилио – прекрасный специалист, с опытом выхаживания пациентов после тяжелейших ожоговых травм. «Ну, Аттилио, не дай этому вирусу забрать хорошего человека», – попросил я его мысленно.

Спустился в наше отделение, начал обход с Николой Ламберти. Стандартный рабочий день в красной зоне. Вот только за час до окончания смены Никола повредил защитный костюм и был вынужден покинуть зону раньше времени. Он рвался обратно, не хотел оставлять меня одного, но было ясно, что возвращаться не имеет смысла: правильный выход из шлюза и обратный вход в красную зону занимают как раз примерно час.

Через полтора часа вышел из зоны и я. Помылся, облился с ног до головы всеми видами антисептиков. Теперь – есть, пить и спать. В два часа ночи снова зайдем в зону, и я обязательно проведаю мужа Камиллы.

16. Война план покажет

Сегодня мой десятый день в красной зоне. Всё чаще вижу тяжелых больных, всё лучше понимаю ужас происходящего. Мне никогда не случалось видеть стольких тяжелых больных одновременно. Хотя приходилось сталкиваться со страшными вещами, особенно во время работы судебно-медицинским экспертом. Видел я и мешки с телами погибших в авиакатастрофе, и трупы с десятками ножевых ранений, и жертв группового убийства, и так называемый колумбийский галстук. Как-то полиция принесла мне, фигурально говоря, одно лицо, оставшееся от человека, который попал под поезд, – прочее было срезано и размазано по вагону. Видел чудовищные ожоги, иногда – сухой, обугленный кровавый фарш. Осматривал утонувших, отравившихся, избитых до полусмерти. Это было жутко – и всё же, как принято говорить, в порядке вещей. Случается… А вот то, с чем пришлось столкнуться теперь, пугало совсем по-другому. Если бы тот человек не был пьян и вовремя увидел поезд, он остался бы жив. Если бы погибший в пожаре знал, что уснет и сгорит, он не стал бы курить в постели. Во всех подобных случаях между поведением человека и гибелью есть причинно-следственная связь. Теоретически можно избежать плачевного исхода. А тут – нет. Человек приходит домой, ужинает, садится смотреть телевизор с семьей, и в течение часа его температура взлетает до 38–39 градусов. Дальше – как повезет. Спору нет, восьми пациентам из десяти везет. Но как заранее узнать, в какой группе окажетесь вы?

В нашей цивилизации обычно высоко ценят человеческую индивидуальность, но история знает ситуации намеренного обезличивания, когда индивидуальность стирают, присваивая людям некий код – скажем, номер заключенного тюрьмы или концлагеря. В ослабленной форме это существует и в командных видах спорта (ср.: «у них особенно хороша "десятка"»). Врачи в обычное время, передавая друг другу информацию о пациенте, часто не называют имени и фамилии, говоря просто: «пятая палата, третий слева». Теперь это обезличивание, отчасти неизбежное в условиях многочисленности социальной группы, опиралось и на другой параметр – долю поражения легочной ткани. Например: «пятая палата, третий у окна, 67 %». Подчас это звучало не просто странно, но и страшно: «в пятой палате слева у окна было 35, а вчера стало 68». Что означает: у пациента при поступлении было поражено пневмонией 35 % общей массы ткани легких; сейчас – уже 68 %. То есть почти 70 % легких практически не работают. Легочная ткань – воздушная материя, одно легкое весит обычно около 500 г. Но когда каждое легкое начинает весить более 2 кг, это значит, что оно не просто не дышит, а стало источником чудовищного воспаления в грудной клетке, подобием ядерного реактора, сжигающего человека изнутри.

Поезд можно увидеть издалека. А здесь видимость часто лишь свидетельствует о том, что ничем не поможешь.

Десятый день всё-таки оказался хорошим и никого не добавил к двум пациентам, умершим раньше. Герои-реаниматологи продолжали спасать тяжелых больных, мы с Андреа Чубелли, со своей стороны, выписывали по три-четыре пациента в день. Может быть, мы хорошие врачи; может быть, нам везет. Война план покажет. А пока – будем радоваться каждому удачному дню.

17. Николетта

Сегодня утром не спалось, приехал на дежурство рано. Вообще привычный график сна и бодрствования пошел насмарку – хуже, чем при многочасовых перелетах.

Сандро и Никола Малатеста уже вышли из зоны и наводили марафет: мазали лицо цинковой мазью, чтобы бороться с жуткими опрелостями, возникающими там, где давят респираторы. В ординаторской чувствовалось спокойное, даже веселое настроение. Никто из врачей не заболел, на улице светило и уже ощутимо пригревало солнце, состояние больных в основном не внушало опасений, – только один, которого Сандро с его помощником во время прошлого дежурства перевели в реанимацию, оставался на ИВЛ. Но и ему не стало хуже.

За час до входа в зону меня вызвала по рации Николетта Ираче. Обсудили, как идут дела.

Врачей можно классифицировать на основании разных критериев. Хорошие и плохие, заботливые и безответственные, образованные и недоучки, терапевты и хирурги… В моей системе координат врачи делятся на три группы. Во-первых, «одержимые». Их в первую очередь интересует не зарплата и не условия работы, а сама медицинская проблема; их девиз – ввязаться в бой, а дальше видно будет. Во-вторых, профессионалы сферы медицинских услуг. Это по большей части хорошие специалисты, досконально знающие свое дело, добросовестные, но не лишенные трезвого расчета в том, что касается их действий, оценки рисков, учета карьерных перспектив и целей. В обмен на деньги (зарплату в государственных клиниках или оплату частных консультаций) они предоставляют больному профессиональную помощь. В-третьих, мерзкие, двуличные эгоисты, которые карабкаются по карьерной лестнице любыми средствами, пресмыкаясь перед начальством, тираня подчиненных и безнаказанно злоупотребляя властью над пациентами. Впрочем, примерно такую же картину, я думаю, можно наблюдать и в других профессиях. Врачи, к сожалению, не исключение.

Николетта, без тени сомнения, относится к первой категории. Ее одержимость иногда меня пугает, рядом с ней я чувствую себя каким-то корнцангом[1]. На редкость добрый, отзывчивый врач: все постоянно видят ее мчащейся к очередному больному. У нее двое детей и муж, но она без колебаний вызвалась работать на приеме инфицированных. И мы знали, что в приемном отделении будет