Зов лисы - Валерий Сергеевич Горшков

Развернув его в кресле и сев напротив на стул, она извлекла из пакета кусок пирога. Поднесла его ко рту Бориса Афанасьевича, но тот не стал отвлекаться от радио. Приёмник пришлось забрать. Только после этого он понял, что пришло время есть. Помогая себе трясущейся рукой, он потихоньку съел кусочек, запивая чаем, который Агата налила в крышку от термоса.

— Вот и молодец, — похвалила Агата, вручая отцу долгожданный приёмник.

Вернувшись со стулом к компьютерному столу, она достала кусок какрискукки для себя. Пирог показался ей особенно вкусным — в меру солёным, одновременно с тонкой горчинкой и сладостью репы в нежном, маслянистом тесте. А вот чай был самым обыкновенным, но длительное распаривание в термосе ему пошло на пользу.

Попивая его, Агата оглядела уже мелковатый по современным меркам монитор, проводные мышь с клавиатурой, коробки с дисками. А затем открыла верхний ящик и увидела внутри стопку тетрадей. Под ними в бумажных конвертах лежали какие-то разноцветные камешки, фрагменты тканей с традиционными вышивками, старые украшения. Все конверты были подписаны от руки: «двусторонний шов», «тамбур»2, «кольца», «секерё»3.

Один за другим Агата перекладывала конверты, пока не наткнулась на два выбивающихся из общей массы. На одном мама написала: «угли нойда». Открыть его без повреждений не получилось — он оказался заклеен. Надрыв прошёл до середины, явив горсть разноразмерных чёрных угольков. Запах гари у них отсутствовал.

Второй, самый пухлый конверт был подписан: «ларец из “мёртвого” зеркала». В нём хранилась плоская деревянная шкатулка. Все её поверхности изнутри, включая крышку, обклеили зеркалами — почти обыкновенными, только тусклыми.

Не поняв предназначения шкатулки, Агата сложила в него разорванный конверт с углями, опустила обратно в ящик и вернулась к тетрадям. В них оказались мамины записи из многочисленных экспедиций по карельским глубинкам. Агата с интересом вытащила несколько тетрадей и бегло пролистала. Это были настоящие полевые дневники, плотно испещрённые строчка к строчке ровным мелким маминым почерком, зарисованные схематическими картами, странными ломаными символами, похожими на примитивизированные руны.

Она знала, что мама изучала местный фольклор, но в силу возраста не особо понимала, чем именно та занималась. Теперь же она прикасалась к её интересам и заново открывала для себя маму уже с другой, профессиональной стороны.

Агата перелистнула несколько страниц и увидела карандашные наброски на полях — лес из деревьев, корни которых сплетались в лабиринты, древняя старуха на берегу черноводной реки, огромная щука, проглатывающая челн с рыбаком.

В записях говорилось о верованиях разных народов — карел, вепсов и финнов. Однако мама не просто описывала их, а искала общее. Местами казалось, что некоторые поверья намеренно подвергались искажению для унификации. Хотя точно Агата не могла сказать — в традиционных культурах она совсем не разбиралась. И не хотела разбираться, пусть некоторые взгляды коренных народов Карелии и выглядели концептуально ново для современного человека: та же идея человеческой души значительно отличалась от обывательского представления о ней.

Мама писала: «Ключ к пониманию здешнего взгляда на мир — концепция множественности душ. В местных традиционных представлениях человек обладает не одной неделимой душой, а сразу несколькими сущностями:

Henki4 — дыхание, жизненная сила, приходящая с рождением и уходящая со смертью;

Löyly5 — дух, жизнь, её материальное проявление теплом тела;

Iče6 — самость, личность, сознательное «Я», источник воли человека;

Luonto7 — внутренняя сила, духовная твёрдость, врождённая связь с миром и защита от зла;

Varjo8 — тень-двойник, автономная визуальная сущность человека».

Отложив первую тетрадь в сторону, Агата взяла вторую, на обложке которой было написано: «Манала». Разглядывать её она начала с конца. Больше половины листов оказались пустыми, затем появились двенадцатилетней давности записи бесед со стариками из дальних деревень, пометки о «местах силы», перерисованные вручную узоры с древних вышивок. Периодически повторяющимся рефреном попадалось слово «Туонела».

Его же Агата нашла на самой первой странице, где мама написала:

«Туонела (Манала, Похьёла) — нижний мир. Не ад в привычном нам понимании, а иная часть действительности, зеркальная копия нашего мира, лишённая здешнего солнца, тепла и воли живых. Там произрастают свои леса, бурлят свои реки и живут свои деревни. Усопшие продолжают свою повседневную жизнь, только лишены радости и смысла. Они даже не подозревают, что мертвы, просто существуют под холодным светом чёрного солнца Туони. Попасть в Туонелу можно и не умирая — по реке Туони, а также через «гиблые места», в которых печати между мирами истончились. Но обратная дорога для живых почти невозможна».

На ощупь бумага казалась шершавой от записей и рисунков. Мама не просто изучала мифологию — она реконструировала реальность, в которой эти мифы считались не сказками, а законами жизни и смерти. Законами, по которым могла существовать сама душа. И тут, рядом с описанием Туонелы на полях Агата увидела приписку, сделанную красными чернилами и явно другой рукой: «Резонансный канал — 4625 кГц». Но кто мог оставить эту пометку?

Агата подняла взгляд на отца, повышавшего громкость радио. Помехи пустого эфира свистели всё громче с каждой секундой. И чем сильнее становился шум, тем более яростно в нетерпении отец шамкал челюстью, пялясь безумным взглядом в динамик. Звук всё рос и рос. Казалось, ещё немного, и от рёва приёмника треснут перепонки.

— Хватит! — крикнула Агата, захлопнув тетрадь.

В ту же секунду шум спал до чуть слышимого шипения.

— Я перестал её слышать, — точно оправдываясь, прокряхтел отец. — Наступило радиомолчание.

— Кого? — не поняла Агата.

Но он не ответил — вернулся к настройке радиоволны.

Агата закрыла дверь и вышла на улицу. К запаху водорослей от озера примешался запах сырой древесины от пристани, на которой уже не было того странного старика, Матвея Панкратьевича, — один только косоногий стул остался.

Плюхнувшись на него, Агата уставилась на тянущееся над водой непроглядное марево. Создавалась иллюзия, что, сидя на этом стуле, она плыла куда-то в неизвестность.

В кармане завибрировал телефон. Пришло уведомление о новом обновлении мессенджера. Поставив его, Агата зашла в приложение и увидела чат с психологом Центра помощи детям Лилией Семёновной, в котором та просила выговариваться по любому поводу.

Палец сам собой потянулся к иконке диктофона и завис над красной кнопкой. В голове мерцали вспышками обрывки маминых записей и отцовская подпись к ним. Свидетельства его безумия и её одержимости легендами.

Агата запустила запись.

4

Привет. Это я, Агата. Простите, что не отвечала, совсем закрутилась тут. Спасибо