Код Дурова 2: Telegram, глобальная власть и опасная свобода слова - Николай Викторович Кононов

условившись, встретились на Черной речке, первым делом он протянул мне книжку о классах – с фольклором, славословиями и статьями, рассказывающими, зачем обществу нужны люди Ренессанса. Половина песен, которые сочинили ученики, была о том, как среди урока в класс вламываются пожарные, санитары и другие «слуги народа».

Октябрьским утром приехавшие со всего города бунтовщики уперлись в замки на дверях. У многих учителей в классах остались личные вещи.

Гриз смог войти в здание лишь в январе. В одной из комнат были цветы и аквариум, когда-то принесенные учениками. Отперев комнату, директор увидел сухие стебли и глыбы льда с застывшими кусками рваных оранжевых лент. Присмотревшись, он понял, что это замерзшие рыбы.

Классы приказали размазать по соседним учреждениям, но диссиденты скандалили громко и умело, собрали митинг у Мариинского дворца. Город обратил внимание, что из-за склок дети пропускают занятия, и решил вернуть классы гимназии: пусть доучиваются уже созданные параллели, но новые набирать нельзя.

В новом здании впервые появился компьютерный класс, и начались приключения, связанные с дуровскими штучками. Павел как раз учился программировать и однажды утром завесил экраны всех компьютеров портретом учителя Михаила Бараза с надписью «Must die». Начались догонялки: учитель закрывал ученику доступ к сети, а тот раз за разом взламывал пароли.

Дуров так надоел Баразу, что тот поручил ему написать игру – проект на несколько месяцев. Две недели информатик отдыхал, но отпуск кончился внезапно: явился Дуров с готовой игрой, написанной в программе Flash.

У Павла был свой раздражитель и соперник. Брат Николай попал в систему тех математических кружков, в которых вырос Григорий Перельман, лауреат премии Филдса, отказавшийся от приза в миллион долларов, а также другие топологи и геометры.

Николая вычислил на городской олимпиаде известный тренер Александр Голованов и заманил в кружок не менее известного Сергея Рукшина, учителя Перельмана. Вскоре после этого Николая рекрутировали в «единичку» – спецкласс 239-й школы, где учились призеры олимпиад. Помимо математики, он с головой погрузился в программирование.

Школа славилась тем, что в два параллельных класса – «единичку» и «двойку» – набирали гениев. Гении росли и постепенно начинали понимать всю важность происходящей смены эпох: аналоговую эру сменила цифровая. Интернет дал возможность им, домашним мальчикам в стоптанных сандалиях, создавать программы, игры, пространства, которые неподвластны тем, кто думает менее изящно и быстро.

Казалось, власть капитала пасует перед мощью таланта. Если коммунисты прятали нёрдов в институты-ящики, то теперь умники вырвались на волю и строили проекты, меняющие мир. Путь им указывали Стив Джобс, Билл Гейтс, Сергей Брин, Линус Торвальдс, Джимми Уэйлс. Все они слыли нёрдами. Когда программные продукты и интернет-сервисы вплотную приблизились к жизни потребителя и стали ее ежедневным инструментом, как зубная щетка или автомобиль, нёрды ощутили власть и вошли во вкус.

Впрочем, в 239-й школе лишь небольшой процент гениев соответствовал образу носителя очков с гигантским минусом. Когда «единичка» приезжала в летний лагерь на озеро Зеркальное, отряда математиков боялись все остальные, потому что парни обыгрывали всех в футбол и были не дураки подраться. На переменах из дверей школы вываливались старшеклассники и расползались по прилегающим дворам под названиями «Дымок–1» и «Дымок–2». В соседней школе передвинули звонки, чтобы за гаражами не дрались. Милиция часто наведывалась в «Дымки».

Но, конечно, самыми блестящими представителями классов были хронические нёрды. Именно они, концентрировавшиеся на страсти к математике, реже к физике и биологии, достигали мирового уровня в науке. Остальные превращались в высокообразованных менеджеров, маркетологов – в общем, вливались в креативную страту, которая создавала что-либо для конечного потребителя. Им, как и в школе, где учился Дуров, внушали, что именно они интеллектуальная элита и что от них зависит будущее страны. «Если не мы, то кто?..»

Николай Дуров относился к хроническому типу. Сначала он выиграл российский чемпионат по программированию, а затем и мировой. На родительских собраниях мама Дуровых благодарила Медникова за то, что он не давил на Павла с той же энергией, с какой в «единичке» тренировали Николая.

Медников ругал идейного вдохновителя маткружка Рукшина – мол, когда у ребенка нервный срыв или энурез из-за нерешенной задачи, это ненормально: «Он, наверное, самый великий тренер по математике в мире, но у него на первом месте математическое, а на втором человеческое. Я не отдал бы ему своего внука».

Николая звали даже судить соревнования. Ученикам раздавали задачи, они их решали, а потом судьи определяли, чье решение элегантнее. Николай Дуров рисовал что-то на бумаге и не принимал участия в обсуждениях, а когда спрашивали его мнение, часто показывал лист с решением задачи или просто рассказывал, как правильно было бы с ней разделаться. Коллегия произносила что-то вроде «Что ж ты молчал» и меняла свои вердикты.

Николай прославился как совершенно погруженный в свою страсть человек, чрезвычайно далекий от суетных стремлений. Когда ему доводилось выступать на публике, он, покачиваясь с ноги на ногу и глядя в потолок, кратко обрисовывал смысл своих изысканий и спешил подойти к доске, где чувствовал себя увереннее, когда писал формулы.

Его брат Павел по своему типу находился где-то между нёрдами и активными умниками, а может, и сбоку. Как-то раз он прочел в эссе Пола Грэма «Почему нёрды непопулярны», что умники не хотят быть самыми красивыми или успешными в понимании большинства (хотя глупо думать, что это их не волнует) – они хотят быть самыми умными.

Нельзя утверждать, что Павел свирепо завидовал старшему брату, но конкуренция явно его подстегивала. Он тоже записался в кружок программирования и летом съездил в лагерь на Зеркальном. Там его попросили прочесть лекцию о языке программирования Pascal. Он вышел перед несколькими десятками незнакомцев, обвел аудиторию рассеянным взглядом и, запинаясь, начал вещать. Прошло несколько минут, и, почувствовав, что его слушают, заговорил увереннее и после лекции свободно отвечал на вопросы.

Он превращался из худого мальчика, согнувшегося над партой, в чуть более общительного, но по-прежнему отстраненного подростка. Вот его портрет со слов одноклассников: «всегда находил способ быть отдельным», «некомандный человек», «никогда не был органичен», «внутри него шла работа, которая наружу не прорывалась».

Дурова захватывала идея эффективности: как успевать на отлично сразу по нескольким предметам. Это было продолжение вызова кастанедовско-хилловской максимы «человек может все». Дуров сконцентрировался на учебе, и даже программирование, которое затягивало его все сильнее, отошло на второй план.

Из всего класса на серебряную медаль тянули двоих: его и Аню Бертову. Впрочем, они, как и большинство учеников, обращались друг к другу без всяких «Ань» – только на «вы» и по отчеству. Это были интеллигентные дети, инфильтрованные чувством избранности: «Здравствуйте,