Маньчжурский гамбит. Книга шестая. - Павел Барчук

Чжао направился к автомобилю, открыл дверцу.

— Скажу твоему Блауну, чтоб поспешил. До вечера успеет.

— Спасибо. Я твой должник.

— Нет, князь. — Китаец забрался в машину, но дверь пока не закрывал. — Ты мой партнёр. Это выгоднее для нас обоих.

Взревели моторы, автомобили развернулись и покатили к воротам.

Я смотрел им вслед и активно думал.

Теперь нет смысла прятать Приходько. Более того, он нужен мне под рукой. Завтра очкарику выпадет удивительная возможность познакомиться с губернатором Харбина. Приходько еще не знает об этом, но он расскажет Бао все, что знает о планах и действиях Хондзё. Искренне и очень достоверно.

Только вот незадача.

Русский князь заявляет китайскому губернатору, что японский майор Хондзё нанял есаула Красильникова для убийства полковника Цзин Юаня, а теперь с этим самым Цзином подружился, но водит его за нос. Звучит, конечно, красиво. А доказательства где?

Про то, как мы с Манью сидели в шкафу и слушали весь разговор от начала до конца, рассказывать нельзя. Придётся объяснять, каким образом я попал ночью в кабинет японского разведчика. Такое объяснение мне самому дорого выйдет.

Значит, нужны такие факты, которые убедят Бао в правдивости моих слов. И в том, что Приходько реально связан с самураем, а не актер, которого я нанял разыграть спектакль.

Я посмотрел еще раз на закрывшиеся ворота, а затем отправился к подвалу, куда только что увели очкарика.

Да уж… Тимофей сейчас был бы как нельзя кстати.

Разговор с очкариком нужен сегодня, потому что я должен понимать, насколько он ценен как источник информации.

У спуска в подвал столкнулся с Осеевым. Инженер как раз поднимался по обледенелым ступеням, застёгивая на ходу полушубок.

— Посадил, ваше сиятельство. Двоих сейчас поставлю в охранение. Руки не развязывали, как велели.

— Хорошо. Алексей, стой.

Он остановился.

— Мы ведь не всё оружие снесли вниз? — поинтересовался я безмятежным тоном.

Осеев нахмурился, соображая.

— Ящики все до единого, ваше сиятельство. Караульные винтовки оставил, две штуки, иначе совсем глупо выглядит. Ну и по мелочи, что у людей при себе.

— Вот про мелочь и говорю. У тебя что?

— «Наган», — ответил инженер после небольшой заминки. Он никак не мог понять, к чему все идет.

— Давай сюда.

Осеев молча расстегнул полушубок, вытащил револьвер и протянул рукоятью вперёд. Ни одного вопроса. Тем и ценен.

— Все, ступай. Верну через час.

Я сунул оружие за пояс, кивнул Алексею и пошел вниз по ступеням.

В подвале было сыро, холодно и воняло прелым сеном. Приходько сидел в углу, там же, где совсем недавно грустил подхорунжий Зверев. Услышав шаги, дёрнулся и попытался встать на ноги. Не вышло.

Я придвинул ногой перевёрнутый ящик, сел напротив и с полминуты просто смотрел на очкарика.

Разглядывал внимательно, по-хозяйски.

Скула разбита, под левым глазом наливается. Губа рассечена. Парни Чжао работали от души, но без фанатизма — руки и корпус не трогали, били только по физиономии.

Скверно. Завтра эта физиономия будет сидеть перед очень важным гостем, и гость должен видеть человека, который говорит добровольно. Синяки придется как-то объяснить. Но новых быть не должно. Ни одного.

— Матвей Семёнович, — начал я. — Третьего дня вы получили в игорном доме на Пристани кожаный портфель и отвезли его в «Заимку», есаулу Красильникову. Пять тысяч иен. Расскажите подробно.

Очкарик заморгал. Следом началось то, что я и ожидал.

— Ваше сиятельство, помилуйте… какой портфель? Господь с вами! Меня оболгали, я человек честный, я в конторе служил семнадцать лет…

Дальше он говорил ещё что-то. Про то, как страдал, как голодал, как прибился к ночлежке на Пристани и как его все обижали.

Я дослушал до половины, затем встал на ноги.

Спорить с такими бесполезно. У человека, который врёт из трусости, слова не кончаются никогда. Такого надо не переубеждать, а «выключать».

Подошёл, взял его за воротник пальто, рывком поставил на ноги.

Приходько ойкнул, дёрнулся. Со связанными руками сопротивляться неудобно, а он ещё и мужичок хлипкий, конторский.

Без предисловий я резко ударил гниду. Снизу, правым кулаком под нижнее ребро. В печень.

Он не закричал. Он вообще не издал ни звука, потому что при таком ударе воздух из человека уходит целиком. Ноги Приходько подломились, я разжал пальцы, и очкарик сложился на сено.

Постоял, задумчиво посмотрел на него сверху.

Хороший удар получился. Правильный. Опыт не пропьешь.

В девяностые меня учил один человек, бывший спортсмен, который потом работал на очень серьёзных людей. Первое, что он объяснил: морду бить — это для дураков и для кино. Морда заживает три недели, но человек очень быстро забывает, как это было. А вот печень хорошо помнит каждый удар, при этом снаружи ни единого пятнышка.

Дождался, пока Приходько начнёт хватать ртом воздух. Взял за шиворот, снова поставил на ноги.

Он попытался что-то сказать. Не успел.

Второй раз я ударил основанием ладони под ложечку.

Очкарик рухнул на четвереньки, его начало выворачивать прямо на сено.

Я сел обратно на ящик, принялся разглядывать стены подвала. Утеплить их, что ли? Место становится слишком популярным.

— Матвей Семёнович, — сказал спокойно, когда Приходько перестал булькать. — Хочу, чтобы вы уяснили две вещи.

Очкарик поднял на меня мокрое, перекошенное лицо.

— Первая. Я могу заниматься этим до утра. Печень, солнечное сплетение, почки. Больно нечеловечески, а следов нет. Ни синяка, ни ссадины. Завтра вы будете выглядеть точно так же, как сейчас, только внутри у вас всё будет отбито.

Он мелко затрясся.

— И вторая, — продолжал я спокойно. — Самым большим заблуждением с вашей стороны будет думать, будто аристократу и дворянину неприятно марать руки о такую погань, как вы. Я менее чистоплотен в таких вопросах, чем остальные. Ах, да… Есть еще третья.

Моя рука скользнула под шубу, оттуда на свет божий появился «наган».

— Если руками не смогу вас убедить, то придется все же стрелять. Например, в коленные чашечки. Потом посадим вас в креслице, укроем пледиком. И все. Со стороны просто приболевший господин.

— Заче-е-ем… — просипел очкарик.

— Затем, что завтра сюда придёт человек, и вы ему расскажете всё, что успели узнать о майоре Хондзё и его делах. Сами, добровольно. Ну а если начнёте вилять, путаться или выторговывать себе что-нибудь у моего гостя, я вас отпущу. Открою ворота и скажу: ступайте, Матвей Семёнович, вы свободны. И пойдёте по морозу в город, к своему