Исцели мою душу - Олли Эш

— Я устала, — сказала она. — Устала притворяться, что между нами ничего нет. Устала делать вид, что это просто лечение. Ты чувствуешь то же, что и я. Я знаю. Твоя магия отвечает на мою, и она отвечает не как пациент врачу. Она отвечает как...

Она запнулась. Слово, которое она боялась произнести, жгло язык.

— Как мужчина женщине, — закончила она. — И я больше не могу делать вид, что это не так.

Она положила вторую ладонь на его грудь — туда, где под слоем мышц и костей билось его сердце, а глубже, в магическом слое, пульсировало ядро.

— Сегодня я не буду сдерживаться, — прошептала она. — Если ты чувствуешь это, если ты согласен... дай мне знак. Хоть какой-нибудь. Моргни. Сожми пальцы. Что угодно.

Она ждала. Секунда. Две. Три.

И его пальцы сжали её ладонь. Слабо, но осознанно. Ответ.

Кира закрыла глаза — и отпустила контроль.

Магия хлынула из неё, как вода из прорванной плотины. Его сила рванулась навстречу — и они встретились. Не как врач и пациент. Как две равные, живые, жаждущие силы.

Это было похоже на взрыв. На огненный дождь. На грозу, которая шла весь день и наконец разразилась молнией. Кира чувствовала, как её магия вливается в него, заполняя пустоты, залечивая трещины, разжигая угасшие угли. И одновременно — как его магия вливается в неё. Горячая, грубоватая. Она принимала её — и отдавала свою.

И она чувствовала его. Не тело — душу. Его одиночество. Боль. За мать, которая работала на двух ставках. За отца, который погиб, когда ему было двенадцать. За пациентов, которые умирали у него на руках.

Он чувствовал её — она знала это. Чувствовал так же глубоко, как она его. Их магии переплелись, стали единым целым. И на пике этого слияния, когда уже не было границ между «я» и «ты», наступила разрядка. Оргазмическая — не физическая, магическая, — но не менее мощная. Тело Киры выгнулось дугой. Из горла вырвался стон. Жар прокатился по позвоночнику, разлился по конечностям, ослепил на мгновение.

А когда всё кончилось, она открыла глаза — и увидела, что он смотрит на неё. Его веки были приоткрыты. Зрачки — мутные, расфокусированные, — но осознанные. Он был здесь.

— Айзек? — прошептала она.

Его губы дрогнули.

— Я слышал, — выдохнул он. Голос был слабым, хриплым после долгого молчания, почти неузнаваемым. — Слышал каждое слово.

И прежде чем Кира успела ответить, его рука — слабая, дрожащая — потянулась к её лицу. Кончики пальцев коснулись её щеки. И в этом прикосновении было больше смысла, чем в тысяче слов.

Глава 5. Пробуждение

Глава 5. Пробуждение

Он смотрел на неё.

Это длилось всего несколько секунд — веки, ослабев, снова опустились, дыхание выровнялось, и он провалился в сон. Настоящий сон, не кому. Но Кира продолжала сидеть неподвижно, всё ещё чувствуя тепло его пальцев на своей щеке. «Я слышал каждое слово». Голос — слабый, хриплый всё ещё звучал у неё в ушах.

Она не спала до утра.

Она боялась отойти от койки — вдруг он снова ускользнёт, вдруг это был случайный проблеск, и через час мониторы покажут прежний минимум. Но мониторы не врали. Мозговая активность держалась на уровне, какого не было с момента поступления. Пульс — ровный, сильный. Магическое ядро, которое она ощущала теперь даже без прикосновения, пульсировало стабильно, как сердце здорового человека.

Айзек Кросс вернулся.

Под утро Кира всё же задремала, уронив голову на край его постели. Разбудил её луч солнца, пробившийся сквозь жалюзи, — первый солнечный луч за много дней, потому что смог над мегаполисом наконец рассеялся.

Она подняла голову и встретилась с ним взглядом.

Он снова смотрел на неё. Веки были приоткрыты чуть шире, чем ночью, и в зрачках — ещё мутных, но уже осмысленных — читалось узнавание. Он не просто воспринимал свет. Он видел её.

— Доброе утро, — сказала Кира. Голос прозвучал сипло после сна.

Его губы дрогнули. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Кира быстро налила воды в стакан, поднесла к его губам, придерживая голову. Он сделал глоток, ещё один, потом откинулся на подушку. Каждое движение давалось с трудом — мышцы атрофировались за время комы, и предстояла долгая реабилитация.

— Где я? — голос всё ещё был чужим, но слова различались ясно.

— В Корпусе Реанимации, — ответила она. — Центральный сектор, седьмая палата. Ты в безопасности.

Он медленно обвёл глазами потолок, мониторы, капельницу. Потом снова посмотрел на неё.

— Ты — Кира.

Это был не вопрос.

— Да, — у неё перехватило дыхание. — Ты помнишь?

— Я слышал... — он закашлялся. — Всё. Все слова. Стихи. Про твою мать. И котёнка, который прожил десять лет.

Он воспроизвёл это почти дословно, и Кира замерла, потрясённая. Она думала, что говорит в пустоту. Что кома — это чёрный ящик, из которого не доносится ни звука. А он, оказывается, был там всё это время. Слышал. Запоминал.

— Ты слышал всё? — переспросила она.

— Каждое слово. — Он сделал паузу, собираясь с силами, потом добавил: — Особенно... про резонанс.

Кира почувствовала, как краска заливает щёки. То, что она говорила ему в темноте, то, в чём признавалась, думая, что никто не услышит, — он слышал. И помнил.

— Я думала, ты в коме, — сказала она. — Я не знала, что ты...

— Я был там, — перебил он. — Не мог ответить. Но слышал. Твой голос... — он снова закашлялся, и Кира подала ему воды. Он выпил и продолжил, медленно, с паузами между фразами: — Твой голос держал меня. Когда было темно. Когда было легко уйти. Ты говорила — и я оставался.

— Почему? — спросила она.

— Потому что ты была первой за десять лет, кто говорил со мной не как с целителем. А как с человеком.

Он закрыл глаза — не потому что провалился в сон, а потому что устал. Речь отнимала все силы. Но прежде чем замолчать, он коснулся её руки — осознанно, целенаправленно, — и его пальцы слабо погладили её запястье.

Кира сидела, не отнимая руки, и молчала. Всё, что она хотела сказать, вдруг показалось лишним.

Через несколько часов, после того как Айзек поел (бульон — первая