Исцели мою душу - Олли Эш

— Расскажи, что случилось. После аварии.

Кира пересела со стула на край койки и вкратце пересказала историю его поступления: транспортный узел, взрыв, роботы-хирурги, красный код, перевод в её отделение.

— Красный код, — повторил он. — Это же паллиатив.

— Да.

— Почему ты взяла меня? Если шансов не было?

— Был резонанс, — ответила она. — Когда я впервые коснулась тебя, твоя магия ответила. Такого никогда не было с другими пациентами. Я не могла просто отправить тебя в морг.

Он долго смотрел на неё. В его глазах — всё ещё мутных, но уже почти прежних — читалось что-то сложное.

— Ты рисковала, — сказал он. — Из-за красного кода и нарушения протоколов. Твой заведующий...

— Орлов, — подсказала она.

— Орлов мог закрыть отделение.

— Может закрыть, — поправила она. — Дал две недели. Теперь уже счет на дни. Если ты не встанешь, он закроет отделение и закупит ещё роботов.

Айзек прикрыл глаза. Потом снова открыл.

— Я встану.

— Это будет долго. Мышцы атрофированы...

— Я встану, — повторил он. — Ты вытащила меня. Я вытащу твоё отделение.

В течение следующих дней Кира видела, как он возвращается.

Это происходило постепенно. Сначала он начал есть сам — без зонда и её помощи, — хотя руки ещё дрожали и ложка иногда падала на одеяло. Потом стал сидеть — сначала с опорой на подушки, потом без. Через три дня после пробуждения сделал первые шаги — от койки до стены и обратно, держась за поручень.

Кира приходила каждый вечер. Теперь они разговаривали — не как врач с пациентом, а как два человека, которые многое узнали друг о друге.

— Я был на передовой десять лет, — рассказывал он, когда они сидели у окна (он в кресле-каталке, которое она привезла из коридора, она — на подоконнике). — Сначала думал, что это навсегда. Что я рождён для войны. Что спасать бойцов — моё призвание. А потом перестал чувствовать.

— Когда? — спросила Кира.

— Где-то на пятый год. Сначала ушла радость. Потом — грусть. Потом — всё. Я просыпался, шёл в госпиталь, оперировал, возвращался в казарму, спал. И так день за днём. Перестал видеть сны. Перестал хотеть есть. Перестал... — он запнулся, — перестал хотеть вообще чего-либо.

— Выгорание, — сказала она.

— Да. Третья стадия. Я знал диагноз, но мне было всё равно. Психолог рекомендовал отстранение, но командование отказало. Сказали: «Ты нужен здесь». А я уже не был нужен даже самому себе. Я был пуст.

Кира смотрела на его профиль — резкий, с твёрдой линией подбородка, — и видела перед собой не военного целителя, а смертельно уставшего человека, который слишком долго тащил ношу в одиночку.

— Ты говорила о своих пациентах, — сказал он вдруг. — О тех, кто умер. О молодом парне, которому было двадцать два.

— Помню.

— Я тоже помню своих. Тех восьмерых из ста. У каждого было имя. Лицо. Я помню их всех.

— Это тяжело, — сказала Кира.

— Да. Но ты всё равно их помнишь, правда?

— Правда.

— Вот что делает нас живыми, — сказал он тихо. — Роботы не помнят. Они просто выполняют протокол. А мы помним. Поэтому мы лучше.

После этого разговора что-то изменилось. Они стали ближе. Айзек начал расспрашивать её о работе, о пациентах, о Мине, об Орлове. Кира ловила себя на том, что ждёт вечера не для сеанса, а просто чтобы поговорить с ним. Чтобы увидеть, как он улыбается — пока ещё редко, одними уголками губ. Чтобы услышать его голос — уже не хриплый, а глубокий, с лёгкой командирской ноткой.

Однажды она застала его стоящим у окна без опоры. Он обернулся на звук открывшейся двери, и она увидела, что он уже не качается. Стоит твёрдо.

— Я же говорил, — сказал он.

— У тебя упрямство военного, — ответила она.

— Я не могу подвести своего врача.

Их взгляды встретились, и Кира снова почувствовала тот самый жар — в груди, в кончиках пальцев, в глубине магического ядра. Резонанс, который она сдерживала все эти дни, напомнил о себе.

— Завтра проведём сеанс, — сказала она, отводя глаза. — Полный. Ты достаточно окреп.

— Почему не сегодня?

— Потому что я хочу убедиться, что ты действительно готов. Физически и... — она замялась.

— И?

— И морально, — закончила она. — Полный резонанс — это не просто лечение. Ты знаешь.

— Знаю, — ответил он. — Я ждал этого.

Вечером того же дня, когда Мина ушла на ночной обход, а роботы-уборщики закончили цикл, Айзек заговорил снова. Теперь он мог говорить подолгу, не уставая, и его голос звучал почти так же, как до аварии.

— Ты спрашивала, почему я сдался, — сказал он. — Я не ответил тогда. Сейчас отвечу.

Кира, сидевшая на подоконнике, обернулась.

— Дело не в аварии и не в выгорании, — продолжил он. — Точнее, не только в них. Дело в одиночестве. Десять лет я жил только работой. Ни семьи, ни друзей, никого, кто ждал бы меня дома. Сначала это был выбор. Потом привычка. Потом — приговор.

— У тебя была мать, — напомнила она.

— Мать умерла три года назад. Я не был на похоронах — в это время оперировал. Мне сообщили после. Я закончил операцию, вышел из палатки и меня стошнило. Вот и все похороны.

Кира молчала.

— Я не виню никого, — сказал он. — Командование, которое не отпустило. Себя, который не настоял. Это просто случилось. Я стал механизмом. Целителем, который не чувствует. А когда перестаёшь чувствовать, перестаёшь жить.

Он посмотрел на неё — и в его глазах больше не было мути.

— Ты вернула мне это, — сказал он. — Чувства. Своим голосом. Словами. Магией. Я не знаю, как благодарить.

— Не надо благодарить, — ответила она. — Просто поправляйся.

— Я не об этом, — сказал он. — О том, что когда ты коснулась меня магией, я почувствовал тебя. Не как врача. Как женщину. Одинокую, уставшую, но живую. Такую же, как я.

Кира замерла. Сердце забилось чаще — и вместе с ним магическое ядро запульсировало в такт.

— Я тоже почувствовала тебя,