Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

— это Игнат. А что насчет остальных? Я скользнул взглядом по рядам. Вон напряженно сопит Митька Гром — здоровенный детина, прибившийся к нам совсем недавно. Ему всего двадцать два, а за спиной уже жена. Благо, что детишек нет, или не благо… Жена-то не выносила… Да, это проблема нынешнего времени.

И он такой не один, есть тут еще парочка женатиков. Двужильные, молодые парни. Стоят, сжимают пудовые кулаки. По их впалым щекам и заострившимся скулам видно — недоедают страшно. Зато глаза горят лютым, отчаянным огнем.

В них не видно гнили. Они искренне не хотели идти на большую дорогу. Иначе уже давно были бы там. Кого-то держал религиозный страх, в кого-то родители с малолетства вбили крепкое понимание: грабить и убивать — смертный грех. Есть и такие. Единицы, но есть.

Но какая у них была альтернатива? Городская беднота. Ремеслу не обучены, у токарного станка стоять не умеют. Идти надрывать спины грузчиками на рынке за медные гроши? Долго на этом не протянешь, семью не прокормишь.

Поэтому, как только прошел слух, что есть человек, дающий шанс заработать иначе, они ухватились за эту возможность мертвой хваткой. Любой прожженный циник на их месте сразу бы почуял подвох. Подумал бы, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и что вся эта затея с «охраной порядка» — тот же криминал, только в красивой обертке, вид сбоку.

Но они стояли и слушали меня, затаив дыхание. Людям, раздавленным нищетой, отчаянно хочется верить, что мир не без добрых историй. И пусть в этом редко кто признается вслух, но даже эти суровые, изможденные парни с пудовыми кулаками всё еще верят в сказки. И отчаянно надеются на счастливый конец.

— Дозорный никогда не будет воровать. Даже в мелочах. Ни у кого, — я чеканил каждое слово, зачитывая текст нашего устава. Мой голос гулко отскакивал от стен. — Исключение — лишь крайняя необходимость для сотворения блага, но брать на себя подобный грех и принимать такие решения имеет право только вожатый. Ясно?

По рядам прошел глухой, нестройный гул согласия.

Я гнал лошадей. Да, я отчаянно спешил. Возможно, стоило бы притормозить, выдохнуть, заняться собственными проблемами — в конце концов, над моей головой висела вполне реальная угроза жизни. Куда разумнее было бы потратить это время на попытки договориться с «сильными мира сего». Я прекрасно отдавал себе отчет: любую сплоченную организацию, тем более с такой дисциплиной, жандармерия легко может спутать с ячейкой заговорщиков, угрожающей устоям Российской империи. Нас могли раздавить сапогом просто на всякий случай.

Чтобы выжить, мне вскоре придется идти на поклон к властям, доказывать нашу полезность. А еще лучше — хитростью втянуть местных чиновников, сделать их «почетными членами» нашего Дозора, обеспечив себе политическую крышу. Ну и сразу кричать о том, что…

— Девиз наш! За веру, царя, отечества, во славу России! — провозгласил я.

Ну и пусть жандармы теперь накроют таких молодых людей, которые сами организовались в порыве быть полезными обществу.

Но время утекало сквозь пальцы, как сухой песок. Я кожей чувствовал: то хрупкое равновесие, что привлекло этих парней — честная работа, братство без воровского принуждения, защита от унижений — развалится в прах, если не скрепить его стальным каркасом прямо сейчас. Без постоянной подпитки идеей они просто разойдутся.

Уйдут и те суровые «женатики», из которых при должной тренировке — а мне позарез нужны тренировки с ними — можно выковать идеальных, непробиваемых бойцов. Они уйдут кормить семьи. А мальчишки вернутся в подворотни.

Мне оставалось лишь вбить в их головы одну непреложную истину: добро должно быть с кулаками. Я смотрел в их обозленные, голодные лица и пытался зажечь в них веру в то, что мы строим нечто большее.

Утопия? Конечно. Я не был слепцом и понимал, что сверкающий Град на холме построить невозможно. Рано или поздно по фундаменту пойдет трещина, или сам холм сползет в пропасть. Но если не строить, если не тянуться к свету из этой грязи, то тьма и гниль придут сами. Без приглашения.

Это как плыть на лодке против яростного течения реки. Ты надрываешь спину, стираешь ладони в кровь о весла, тяжело дышишь, и тебе кажется, что ты стоишь на месте, не в силах опередить поток. Но стоит только сдаться, стоит лишь на секунду опустить руки — как черная вода подхватит тебя. Она потащит тебя туда, куда угодно слепой стихии, а не тебе. И начнет безжалостно бить: о камни, о скользкие поваленные бревна, о крутые берега. А ты уже ничего не сможешь сделать, кроме как глотать воду, принимать удары и до слез жалеть о том моменте, когда перестал грести.

Но я не сдался. И грести не перестану.

— Затевать драку первыми — строго запрещено! — я повысил голос, вырывая себя из размышлений. Парни настороженно переглянулись. Для улицы правило «бей первым» было аксиомой. — Никаких нападений исподтишка. За прямое оскорбление вам разрешается вызвать обидчика на честный поединок. Показать ему ярость и силу бойца Дозора. Но бить без чести — нельзя. Мы отвечаем только ударом на удар!

Я впился взглядом в глаза Игната, потом перевел его на младших пацанов. Это был самый скользкий момент. Впервые в жизни они почувствовали, что за их спинами стоит Сила. Они сбились в единый, ощетинившийся кулаками организм. И соблазн использовать эту силу во зло был колоссальным.

Если я упущу их сейчас, опьяненные безнаказанностью мальчишки начнут задирать других. И тогда Дозор превратится в ту самую раковую опухоль, с которой я пытался бороться. Мы станем ничем не лучше обычных уличных банд: начнем промышлять мелким рэкетом, отбирать медяки у запуганных заводских учеников, воровать по мелочи и вымещать свои прошлые обиды и унижения на тех, кто слабее.

Этого я допустить не мог. Даже если ради этого мне придется ломать их об колено.

— Зарабатывать деньги мы будем только в открытую. Честным трудом, — я обвел взглядом затихший зал. — Для этого мы создадим собственное производство. Каждый — слышите, почти каждый из вас! — начнет осваивать ремесло. Кто-то пойдет в плотницкое дело, кто-то будет с железом возиться, разбираться в механике. Я сам буду давать вам эту науку, и если вы не будете лениться и станете ее впитывать, это даст надежный кусок хлеба и вам, и всему Дозору.

Я замолчал, вглядываясь в их лица, и то, что я там увидел, мне не совсем понравилось. Парни находились в какой-то восторженной прострации.