Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине - Ариэль Магнус

На вопрос о том, что такое быть евреем, здесь прозвучали весьма резкие ответы. «Это значит – не повезло, – ответил один из участников интервью, виновато добавив: – Извините, вырвалось. Зато честно». И хотя остальные опрашиваемые отметили, что не совсем согласны, и попытались предложить другие ответы – мол, они евреи по воспитанию, «но и только», или так называемые «трехдневные евреи», которые ходят в синагогу лишь в большие праздники, и так далее, «теория невезения» все равно заставила присутствующих задуматься, поэтому первый респондент решил немного сгладить свое изначальное утверждение, добавив, что «антисемитизм исходит из того, что мы умнее и прилежней».

Когда же речь заходит о немецкой идентичности, происходит ровно противоположное. Не получая прямого ответа, Шварцу приходится идти окольными путями, чтобы добраться до правды. Хотя большинство опрошенных признает, что не испытывает никакого чувства принадлежности к Германии (или же весьма ограниченное), другие данные, похоже, свидетельствуют об обратном: все они по-прежнему говорят по-немецки; выбрали себе на старость учреждение для йекке; большинство получают пенсию из Германии, имеют немецкий паспорт и не раз посещали эту «ужасную» страну; у некоторых там даже живут дети и внуки. Вывод получается следующий: «Местный йекке живет в Аргентине, но сердцем он в Израиле, думает, как немец (или носит в кармане немецкий паспорт), а банковский счет у него в Швейцарии».

Есть еще одна книга на ту же тему и с тем же методом исследования – по случайности изданная в том же году (1991). – где психиатр Элена Левин идет еще дальше и выдвигает тезис, что первое поколение йекке чувствовало свое превосходство над аргентинцами и в определенном смысле «продолжало жить в Германии». Настаивая на использовании немецкого, ведь «нельзя эмигрировать из родного языка» и общаясь почти исключительно друг с другом, йекке могли подпитывать иллюзию, что у них не смогли отнять всё. «Здесь им было позволено быть немцами – разумеется, при условии, если они не будут смешиваться с „настоящими немцами“». В то же время автор с удивлением отмечает, что 90% респондентов поначалу не знали, что имеют право на восстановление утраченного гражданства, словно сами считали себя виноватыми в его утрате из-за вынужденной эмиграции. Тщательно упакованные в психиатрический жаргон, заключения Левин воспринимаются как решимость не отдавать нацистам ни грамма немецкости (Deutschtum).

Как мы видим, еврейский элемент не играл ключевой роли в самоопределении первого поколения йекке. В отличие от религиозных евреев, в их случае речь шла скорее о традиции, которую оживила – а в некоторых случаях и породила – вынужденная эмиграция. Эта тенденция только усиливалась в последующих поколениях, хотя, конечно, всегда можно найти и противоположные примеры: так, один мой бывший одноклассник из самой что ни на есть немецкой семьи йекке стал раввином.

Сам я в вопросе идентичности запутался давно и безнадежно, потому что принимал все откровенно немецкие обычаи за еврейские традиции: поиск пасхальных яиц в саду, кулек со сладостями в первый день школы, привычку ложиться спать после ужина, звонить на следующий день после приглашения, чтобы поблагодарить хозяев, и даже обычай получать подарки вечером накануне дня рождения во время церемонии, которая у нас дома так и называлась немецким словом Bescherung («одаривание»). Отец объяснял нам это тем, что шаббат тоже начинается накануне вечером, хотя на самом деле этот обычай восходит к раздаче подарков в сочельник – праздник, который его еврейская семья еще отмечала в Германии, но перестала праздновать в Аргентине. Так я и пребывал в блаженном неведении, пока не получил возможность в рамках школьного обмена познакомиться со страной не четырех, а целых пяти моих дедушек и бабушек (бабушка Лотти вышла замуж во второй раз – разумеется, внутри общины) – и не открыл для себя горькую правду: мы были самыми настоящими немецкими йекке.

Однако и другие евреи, по-видимому, испытывают похожие трудности с самоидентификацией. В «Истории аргентинского еврейства» Файерштайн приводит распространенное в восточноевропейских штетлах[6] – и, как водится, юмористическое – определение евреев, которые делятся на четыре подтипа: тех, кто ходит в храм каждый день; тех, кто делает это по субботам и в большие праздники; тех, кто старается прийти хотя бы на Йом-Киппур и, наконец, тех, кто похоронен на еврейском кладбище. Аргентинские евреи, по мнению Файерштайна, образуют отдельную, пятую категорию: тех, кто никогда не ходит в храм, не соблюдает никаких религиозных предписаний, не верит в Бога, не обрезает своих детей, женится и выходит замуж за людей другой веры, с удовольствием ест бутерброды с ветчиной – но при этом массово посещает курсы, посвященные еврейской идентичности.

Я мог бы долго добавлять к моим личным историям истории родных и близких (чем они смешнее, тем точнее!) и в конце концов пришел бы к выводу, что у каждого йекке есть свои представления о том, что значит быть йекке, но я решил посмотреть на вопрос с другой, довольно непривычной для нас, йекке, точки зрения. Речь пойдет о единственном еврейском школьном друге моего отца, который не был ни йекке, ни полуйекке (то есть австрийцем), словом, не ашкеназом. Мой папа, похоже, не отличался особой открытостью, но даже у него было на одного сефардского друга больше, чем у меня за все время учебы в школе.

Этого человека, который сегодня проживает в Израиле, зовут Рикардо Зерфати, и раньше он принадлежал к марокканской общине. Однако из соображений удобства родители отправили его в клуб для йекке «Новое израильское общество» (Nueva Comunidad Israelita), основанный так называемой группой Ригнера, которая, к слову, рассматривала Аргентину лишь в качестве третьего по предпочтительности варианта после США и Бразилии[7]. Разумеется, ему сразу же дали прозвище «турко», но это не привело к какой-либо реальной дискриминации. А вот его родителям повезло меньше, и они так и не сумели интегрироваться в сообщество йекке. Так вот, однажды я спросил этого турко, на что он больше всего обращал внимание при общении с йекке в те годы. Как и следовало ожидать, это были вовсе не еврейские, а исключительно немецкие черты: например, привычка рано ужинать и есть вечером только холодное или заставлять жилища темной и громоздкой мебелью.

Мы говорили о самых разных вещах, но никогда – что сегодня кажется мне невероятным – не упоминали о Холокосте. Не менее удивительно и другое: своих детей он отправил учиться не в еврейскую или аргентинскую школу, а в Немецкую школу имени Песталоцци.

7. Наша любимая (в пору учебы не всегда, но зато потом уже точно) школа