Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

пламенно. А кому Вы что сделали? Простите, я этого не знаю, не слыхал. Но ведь таковы же и другие: себе помогали, на других плевали. Одно в Вас ценю очень: милостыни не просите, не прибегаете к благотворительности, а бьетесь за себя и свое писательство. Охотно бы бился с Вами рядом, но, повторяю, очень уж трудно с Вами ладить».

Наживин понимает: коллеги по писательскому цеху не готовы к серьезному, взвешенному разговору о подлой натуре нобелевского лауреата. И он совершает ход, показывающий всю сущность его неординарной натуры. Пишется роман «Неглубокоуважаемые», в текст которого «впаивается» антибунинский памфлет. Роман вышел в 1935 году в Китае. Открывается сочинение выражением искреннего удивления по поводу решения Нобелевского комитета:

«Нобелевская премия выпала в этом году на долю Бунина. В эмиграции – она весьма малограмотна – это известие вызвало чрезвычайное недоумение: “какой такой Бунин?.. Что такое?!.”».

Писатель берет на себя обязанность объяснить эмигрантскому читателю, кто такой Бунин. Портрет получается не слишком выразительный. Бунин обвиняется в монархизме, лени и склонности к матерщине. Последнее Наживина сильно раздражает. При этом, увлекшись пересказом «Жизни Арсеньева», автор в запале называет одну из героинь «полублядью». Понятно, что писательские способности свежеиспеченного лауреата ставятся под сомнения:

«Его герои это мутные пятна, слова, призраки. Он просто пингвин, не умеющий летать. У него отмерла душа, если она когда у него была. Он совершенно лишен способности творить живую жизнь. У него нет воображения, “выдумки”, как говорил Тургенев. Он весь в словах, т. е. литератор в самом точном смысле этого слова».

Заканчиваются думы саркастическим по замыслу пророчеством того, что случится с Буниным после получения Нобелевской премии:

«Еще раз возвращаюсь к замечательной беседе нашей, когда вы, мон шер, потребовали, чтобы кто-то вам дал денег на создание великих произведений. Злодейка-судьба задумала посмеяться над вами и денег вам дала. Но именно теперь-то вы и не дадите больше ничего. Раньше хоть нужда заставляла вас делать какое-то подобие работы, а теперь вы среди погибающих будете бражничать в вашем “Маджестике”, спальном вагоне и у Корнилова и будете – это у вас spécialité de la maison – садить грязной матерщиной. В уже первом интервью вашем, данном разным демократическим прихлебателям, вы пустили осторожное словечко: “я – ленив”. Вы лжете, мон шер! Вы не ленивы, но окончательно придавлены к земле темным и ужасным сознанием вашего полного бессилия. Вы – импотент. Вы – каплун, который, остарев, не годен даже на жаркое».

Наживин задумал продолжение – роман «Сволочь», который, впрочем, не увидел свет. О чем говорит вся эта возня вокруг премии Бунина? Выяснялись отношения, уходящие корнями во времена гражданской войны и эпохи расцвета издательства «Знание». Да, можно было утешать Дмитрия Сергеевича или поздравить Ивана Алексеевича с высокой, заслуженной наградой. Но в холодном «высшем свете» все понимали: премия получена по квоте. Она закрывает, как это ни странно, любые ходы русских авторов к зарубежному читателю. Политически русскую эмиграцию «выключили» в 1927–28 годах. Через пять лет пришло время забыть и о русской литературе в изгнании. Русская литература заменялась на советскую. Нарастало ощущение культурной блокады. Было предпринято несколько попыток ее прорвать и выйти на широкий оперативный простор. В одной из них участвовали Георгий Иванов и Георгий Адамович.

Для восстановления полной картины тех событий необходимо обратиться к жизни человека, который уже знаком читателю. Речь пойдет об одном из редакторов «Современных записок» – Илье Исидоровиче Фондаминском. Выходец из семьи купца первой гильдии, Фондаминский с молодых лет участвовал в революционном движении. Борьба с самодержавием привела его за границу. Там он, Николай Авксентьев и Владимир Зензинов изучают философию, подрывное дело и ухаживают за юными девушками, также вырвавшимися из душного мрака деспотии. Интересные воспоминания оставил о том времени уже упомянутый Владимир Зензинов. В «Новом журнале» в 1948 году напечатан его очерк «Памяти И. И. Фондаминского- Бунакова», посвященный другу, а спустя пять лет вышла книга мемуаров Зензинова «Пережитое». Оба текста говорят во многом об одном и том же, но различаются стилистикой и деталями. Очерк интимнее, написан явно спонтанно под влиянием нахлынувших чувств, тогда как «Пережитое» несколько академичнее, в нем есть желание автора «обобщить», что явственно «подсушивает» текст. Вот как в очерке описывается Фондаминский:

«Илюше Фондаминскому было тогда 19 лет. Это был стройный и высокий юноша, красавец, немного, пожалуй, артистической наружности, хороший спортсмен. У него были длинные, зачесанные назад черные волосы (по моде того времени – мы все почему-то носили такую прическу, она была как бы признаком передовых, радикальных убеждений), он хорошо танцевал, говорили, что он проявил способности в музыке, но почему-то забросил уроки на рояли, уже тогда он отличался увлекательным красноречием».

За любовь к произнесению речей друзья наградили Илюшу двумя прозвищами. Первое имело солидную историческую подкладку – «Лассаль». Второе – «Непобедимый». В царстве европейской свободы и гуманизма начинающие революционеры познакомились с сестрой своего приятеля Абрама Гавронского. Спустя много лет Зензинов вспоминал об этой встрече в мемуарах:

«Мы познакомились год тому назад в Берлине, когда она проезжала с матерью в Киссинген – нас тогда познакомили в большой нижней зале университета. У меня сохранилось воспоминание об ее маленьком росте, большой косе и робких, но в то же время, как мне тогда показалось, шаловливых глазах».

Обсуждение философии права и тактики индивидуального террора постепенно наполнялось содержанием, далеким от вопросов борьбы с проклятым самодержавием:

«Я старался держать себя с Амалией совершенно независимо – как с Абрамом и Фондаминским. Но из этого ничего не выходило. Я ловил себя на том, что, незаметно для себя, все время наблюдаю за ней и ею любуюсь. Все казалось мне в ней необыкновенным и притягивало к себе, как магнит. Если почему-либо ее не было в нашем квартете, наши встречи мне казались неинтересными и бессодержательными. Малейшее ее внимание ко мне меня волновало. А какая девушка не почувствует и не догадается, если она кому-нибудь нравится? Вероятно, очень скоро догадалась о моих чувствах к ней и Амалия – возможно даже, что она догадалась об этом раньше меня».

Амалия догадывается, но ждет объяснения от Зензинова. Тот решается, и шаловливая Амалия торжественно объявляет, что ее сердце отдано Фондаминскому. Несчастный влюбленный понимает, что у него остается единственный выход – революция с последующей героической смертью. Еще лучше, если героическая смерть станет причиной революции. Отвергнутый молодой человек пытается забыться и отдается полностью изготовлению бомб в тайных эсеровских мастерских. О процессе создания адских машинок Зензинов рассказывает с какой-то интимной нерастраченной нежностью. Я думал поначалу привести несколько выразительных отрывков, но