Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

«Угловые комнаты в восточном крыле», — подумалось мне, пока взгляд скользил по унылому пейзажу и замер на подъезжающей к парадному входу карете с очередным гостем. Этот знак внимания непременно заметят остальные, если они уже прибыли или вот-вот прибудут в усадьбу. К чему приведет такая явная любезность со стороны человека, которого я прежде никогда не встречала, предстояло выяснить совсем скоро.

Глава 24

Завтрак был накрыт в малой гостиной, где сквозь высокие окна пробивался блеклый свет норфолкского утра, соперничающий с сиянием восковых свечей в серебряных шандалах. Воздух здесь был пропитан густыми ароматами запеченных в вине почек, копченого окорока и крепкого чая.

Хозяин дома, лорд Диксон, барон Хэмфриз, оказался высоким, немного сутулым мужчиной лет пятидесяти пяти, с рассеянным лицом кабинетного ученого и длинными пальцами человека, привыкшего держать скорее гусиное перо, нежели охотничий штуцер. Впрочем, страсть к ружейной забаве была его известной слабостью, на темных дубовых панелях столовой повсюду красовались головы оленей с ветвистыми рогами. Едва я завершила положенный утренний реверанс, лорд Хэмфриз начал разговор именно с предстоящего выезда, осведомившись с мягкой вежливостью:

— Позвольте узнать, леди Сандерс, ездите ли вы верхом? Разумеется, наши дороги сейчас оставляют желать лучшего, но…

— Езжу, милорд, и весьма охотно, — ответила я, принимая чашку из рук лакея.

— Отлично! — Барон, кажется, был искренне рад встретить в женщине подобную решимость. — Завтра мы поднимемся рано, часов в восемь, если туман над болотами соизволит рассеяться. Норфолк ныне дает отменных фазанов, мой егерь Бейкер утверждает, что птицы в этом году невиданно много в южных угодьях.

Леди Хэмфриз восседала во главе стола. Это была статная женщина лет сорока пяти, с безупречно темными, без единой седой пряди волосами и сдержанной, едва заметной внимательностью во взгляде, которая у многоопытных светских матрон означает обычно либо глубокую симпатию, либо её полную противоположность.

Она расспрашивала меня о тяготах пути из Лондона вежливо, с безукоризненным тактом, но без лишней, навязчивой теплоты. Я отвечала ей в тон — спокойно и размеренно. Мы обе прекрасно понимали, что этот утренний разговор лишь легкая рекогносцировка, а настоящее объяснение еще впереди.

Остальных гостей за столом поначалу не наблюдалось: в загородных поместьях поутру царила благословенная свобода, и общество спускалось поодиночке, по мере того как огромный дом окончательно стряхивал с себя остатки сна.

Сэр Уильям Черч — пожилой, краснолицый полковник с безупречной военной выправкой и густыми, седеющими бакенбардами явился первым. Он громогласно потребовал у слуги порцию холодного ростбифа и немедленно вовлек лорда Хэмфриза в бесконечное обсуждение достоинств кентских тяжеловозов.

Мисс Прескотт, племянница хозяйки — хорошенькая белокурая девица лет восемнадцати в скромном муслиновом платье, — появилась следом. На лице её читалась откровенная, изнывающая скука провинциальной жизни, поэтому она тут же уставилась на меня с нескрываемым, жадным любопытством, которое строгое воспитание не позволяло ей облечь в слова, но совершенно не мешало демонстрировать каждым взглядом. Двое братьев Честер, похожих друг на друга как два одинаково скроенных сапога и отличавшихся совершенно одинаковой молчаливостью, завершили утреннее собрание. Они молча поклонились и принялись за паштет.

Я неторопливо пила кофе, намазывая на поджаренный тост густой джем из крыжовника, и лениво перебирала в уме первые впечатления. Покои мне определенно дали из лучших; леди Хэмфриз умна и, без сомнения, опасна; сэр Уильям, судя по всему, станет изводить нас рассказами о лошадях весь день, а юная мисс Прескотт, пожалуй, может оказаться куда занимательнее и полезнее, нежели кажется со стороны.

До обеда оставалось достаточно времени, и внимательно осмотрев свои комнаты, я велела Джейн разобрать дорожный сундук, а затем решила прогуляться в парке. Туман к полудню слегка разошёлся, хотя небо так и осталось глухим и белёсым. Я дошла до самого конца дубовой аллеи, где за старой каменной оградой начинались бескрайние луга, уходившие к дальним туманным перелескам.

Там я постояла с четверть часа, слушая тишину. Норфолкская тишина была особенная, в ней отчетливо было слышно, как ветер шевелит пожухлую траву в канавах. И глядя на эти бескрайние, унылые на первый взгляд просторы, я ловила себя на совершенно неженских мыслях. Земля здесь была хорошая, на такой почве отлично прижилась бы сахарная свекла. Построить бы здесь перерабатывающий завод, подальше от лондонских дельцов. А рядом свой просторный дом, со всеми удобствами, водопроводом и отоплением, без этой вечной сырости и удушливого лондонского смога…

Из строительных грез меня вырвал хриплый крик — яркий рыжий сполох фазана на секунду мелькнул у изгороди и тут же пропал в колючих кустах.

Я повернулась, собираясь идти обратно к дому, но сделав шаг, невольно замерла, заметив незнакомца. Он стоял у старой ограды шагах в двадцати от меня и глядел в ту сторону, куда улетела птица. Но стоило мне продолжить путь, мужчина тотчас обернулся.

— Леди Сандерс. — Его поклон был лёгким, без церемоний. — Простите, что нарушаю ваше уединение. Я и сам не рассчитывал на компанию.

Сэр Эдвард Дауман — так он представился — был лет тридцати пяти, среднего роста, с загорелым, обветренным лицом. Ничего броского, ничего лишнего. Хорошее суконное пальто, крепкие дорожные сапоги и манера держаться — прямо, без щегольской небрежности, и без деревянной натянутости, которая выдаёт человека, не привыкшего к свету.

— Вы не нарушаете, — отозвалась я. — Фазан только что улетел, так что уединение было весьма условным.

Он чуть усмехнулся.

— Бейкер говорит, их здесь особенно много. Завтра проверим.

— Вы охотитесь?

— Когда есть возможность, — он помолчал секунду, делая шаг ближе и выравнивая свой шаг с моим. — Хотя, признаться, меня в Норфолке привлекает не столько дичь, сколько сама земля. Я несколько лет провёл в Ост-Индии. После буйства красок эта плоская серость кажется мне почти целебной.

— Целебная серость, — повторила я. — Редкое достоинство для пейзажа. Вы умеете находить поэзию в унынии.

— Зато это достоинство честное, — сказал он просто, и в мягкой интонации проскользнул интерес, слишком живой для обычного светского разговора. — Норфолк ни перед кем не притворяется. Он не пытается казаться райским садом. В Англии это редкое и весьма привлекательное качество… как в ландшафтах, так и в людях, вы не находите?

Это уже было похоже на осторожный, завуалированный шаг на мою территорию. Он не просто поддерживал светскую беседу, он прощупывал характер, изящно балансируя на грани комплимента.

— Смотря что считать привлекательным, сэр