Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

протянул Дику прямоугольный сверток и тут же растворился в холодной сырости утра. Дик Дорс, сдвинув густые брови к переносице, взвесил неожиданную ношу на ладони, развернул кусок промасленной рогожи, под которой обнаружилась деревянная коробка, и быстрыми шагами направился ко мне.

— Миледи, — негромко произнес он, протягивая шкатулку темного орехового дерева с простой латунной защелкой. — Это просили передать вам.

В ту же секунду меня обожгло острой вспышкой дежавю. Перед глазами отчетливо встал тот вечер, когда Форд точно таким же бесцеремонным образом передал мне записку о нашей встрече. Внутри всколыхнулось глухое раздражение: эта манера распоряжаться из тени и посягательство на мои планы откровенно злили. Мысленно я уже приготовилась увидеть в коробке очередной завуалированный приказ. Я молча приняла шкатулку, поднялась в карету, опустилась на сиденье напротив притихшей Джейн и рывком откинула латунную защелку.

Внутри, в плотном гнезде из темно-зеленого сукна, лежал пистолет. Кремнёвый, дорожный, с укороченным восьмигранным стволом и ухватистой рукоятью из мореного ясеня. Никакой дамской чеканки, перламутровых инкрустаций или золоченых накладок, какими любят хвастаться щеголи в Сент-Джеймсе. Это было серьезное оружие — чистая работа лондонского мастера, сделанная для того, чтобы спасать жизнь, а не украшать каминную полку.

Под стволом обнаружилась аккуратно сложенная вчетверо записка. Я развернула плотную бумагу.

«Норфолк в ноябре бывает непредсказуем. Ф.»

Я некоторое время всматривалась в эти строчки и размашистую подпись «Ф» внизу. Затем спрятала записку в карман пеллиса, вынула пистолет из гнезда и взвесила его на руке. Баланс оказался безупречным — рукоять легла в ладонь как влитая, не смещая центр тяжести. Я привычным движением отвела курок на полувзвод, быстро осмотрела полку и ствол, затем навела пистолет в пустой угол кареты и осторожно спустила курок. Пружина сработала мягко, с сухим щелчком.

Дик всё еще стоял у открытой дверцы кареты, и удивленно наблюдал за моими манипуляциями. Я чувствовала его взгляд боковым зрением, но сделала вид, что не замечаю этого замешательства.

— Хорошая вещь, миледи, — произнес он наконец, оценивающе качнув головой. — Не салонная пугалка для воришек. Из такой пуля бьет наповал футов на тридцать, не меньше.

— Да, — согласилась я. — Вещь хорошая. Передай Норту, чтобы трогал.

Дик коротко кивнул, отступил и глухо захлопнул дверцу кареты. Оставшись в полумраке зашторенного экипажа, я неторопливо вернула пистолет в темно-зеленое гнездо шкатулки и на секунду задержала пальцы на темном дереве рукояти.

Форд не принадлежал к числу тех людей, кто совершает широкие жесты ради красивого эффекта или светской драмы. И если он счел нужным прислать дорожный пистолет — значит, в его представлении оружие действительно могло понадобиться. Не «на всякий случай» в том расплывчатом смысле, какой вкладывают в это понятие робкие обыватели, а вполне конкретно. Вывод напрашивался не самый приятный, но игнорировать предупреждение было бы непростительной глупостью.

Захлопнув крышку, я убрала коробку под сиденье и откинулась на кожаную спинку. Через секунду карета вздрогнула, Норт крикнул на лошадей, и колеса, чавкнув лондонской грязью, покатились на север.

Мимо проплывали парадные фасады Мейфэра, запертые лавки с плотно задёрнутыми ставнями, редкие прохожие под громоздкими зонтами из промасленной ткани да встречные экипажи, аккуратно разъезжающиеся на перекрестках. Напротив меня, свернувшись комочком на диване и обхватив руками дорожную корзину, устроилась Джейн. Бедняжку начало укачивать с первых же миль, и теперь она безуспешно боролась со сном. Глаза её то и дело закрывались, а голова склонялась набок.

Стоило нам миновать заставу Ислингтон, как городские мостовые кончились. Дома вокруг стали приземистее, грязнее и темнее, а между кирпичными стенами всё чаще мелькали дощатые заборы и унылые пустыри. Колеса провалились в глубокую глинистую колею, разбитую тяжелыми телегами, и карету ощутимо трясло, несмотря на уложенные под спину шерстяные подушки.

Наконец и эти предместья остались позади — как-то незаметно, без торжественного прощания. В какой-то момент вдоль дороги потянулось обычное пахотное поле — голое, чёрное, с редкими остатками жнивья, торчащими из раскисшей от бесконечных дождей земли. Вороны сидели на нем так плотно, стая к стае, что в туманной дымке казалось, будто сама земля под ними шевелится.

Мерный, усыпляющий стук колес и серое однообразие за окном странно убаюкивали, уводя мысли совсем в другую сторону. Глядя на эту унылую равнину, я поймала себя на том, что думаю о деде.

Это была даже не оформленная мысль, а скорее внезапное воспоминание из прошлой жизни, пришедшее через физическое ощущение оружия под сиденьем. На мгновение мне почудился резкий, сухой запах ружейного масла, нагретого пластика и пороховой гари, который я чувствовала, когда его жесткая, сухая ладонь поправляла мне локоть. Мне было лет пятнадцать. Мы стояли у воды, у мелкой речушки с тихим перекатом, а на противоположном берегу Сашка и Димка расставляли на старых ивовых пнях пустые жестяные банки.

— Смотри, — негромко говорил дед, удерживая мое плечо и заставляя ровнее держать тяжелый приклад. — Смотри не на мушку. На то, куда целишься. Туда смотри.

Выстрел из старой «двустволки» оглушал, отдача резко била в плечо, и каждый раз после этого в ушах стоял тонкий, навязчивый звон, от которого хотелось долго трясти головой.

— Ещё раз, — повторял дед, протягивая мне два новых патрона с тугими пластиковыми гильзами.

Мальчишки на том берегу обидно ржали, крича, что девчонкам только из рогатки стрелять.

— Зачем мне всё это? — буркнула я тогда. Я не спрашивала — констатировала, с упрямым раздражением подростка, которого заставляют тратить каникулы на скучное и непонятное занятие.

Дед тогда не рассердился. Он вообще никогда не повышал голоса, только становился тише, и от этой его тишины всегда делалось не по себе.

— Попадать ты обязана с первого раза, — произнёс он, глядя на речной перекат. — Второго раза у тебя может просто не быть.

Тогда, в пятнадцать лет, я не слишком вдумалась в его слова. Лишь упрямо кивнула, загнала патроны в стволы, защелкнула ружье и выстрелила — попала, потому что внутри всё кипело от злости, а злость, если её правильно обуздать, иногда помогает с прицелом. Жестянка с грохотом улетела в кусты, а мальчишки на том берегу сразу заткнулись.

Оружие я так и не полюбила. Стреляла я хорошо, но относилась к этому навыку точно так же, как к умению держаться на воде или вправлять вывихнутый сустав: полезное ремесло, инструмент, о котором не вспоминаешь и не думаешь, пока в нем не возникнет крайняя нужда.

Мысли о прошлом постепенно истаяли, оставив после себя лишь глухую грусть. За окном тянулся