Сахарная империя. Интересы короны - Юлия Арниева

всё такой же бесконечно однообразный пейзаж: плоские унылые поля, раскисшие от непрекращающихся дождей обочины и редкие безликие деревья, уходящие в серую мглу. Стук колёс постепенно слился с тусклым однообразием за стеклом. Очертания мира перед глазами начали размываться, и я сама не заметила, как соскользнула в вязкое забытье.

Прошло несколько долгих часов, прежде чем резкий толчок кареты на глубокой выбоине вырвал меня из этого оцепенения и вернул в сырую реальность. За окнами уже плотно сгустились сумерки. Кони, хрипя и выбиваясь из сил, вынесли наш экипаж к первому приличному ночлегу.

Почтовый трактир назывался «Белый олень» и был виден издалека. В густых, навалившихся на дорогу сумерках большие масляные фонари над воротами горели особенно ярко, раскачиваясь на ветру и дрожащими пятнами отражаясь в глубоких лужах булыжного двора. Вскоре карета с грохотом вкатилась под арку, и тотчас со всех сторон навалился привычный шум большой придорожной станции: звяканье сбруи, фырканье уставших лошадей, зычный голос хозяина, распекавшего мальчишек-грумов, и чьи-то пьяные выкрики из распахнутого окна второго этажа.

Когда Дик открыл дверцу, в лицо немедленно ударил влажный воздух постоялого двора. Я сошла на мокрый булыжник, и Дик, заслоняя нас от налетевшего с ветром дождя, поспешил указать дорогу к главному входу, над которым горел фонарь.

В прихожей трактира, насаженные на железные крюки, уже сохли чьи-то мокрые плащи. Из распахнутых дверей общей залы тянуло крепким элем, табачным дымом и пряным паром подогретого вина, а откуда-то из глубины кухни неслось благоухание жареной баранины — запах шел сытный, с дымком, и мой желудок немедленно напомнил о себе. С самого Лондона я толком ничего не ела.

Пока Норт уводил коней и устраивал карету под навес, Дик, не теряя времени, переговорил с трактирщиком. Комнаты нашлись на втором этаже, в дальнем крыле, подальше от шумной общей залы. Для себя я выбрала небольшой, но чистый номер с камином, в котором уже вовсю разгорались угольные брикеты. Повинуясь моему короткому кивку, Дик немедленно снял и соседнюю, смежную комнату для себя и Норта — в этих местах, отрезанных от Лондона ночной темнотой, охрана должна была находиться за тонкой деревянной перегородкой, на расстоянии одного окрика.

Джейн, окончательно разбуженная суетой и теплом, помогла мне снять отсыревший пеллис. Мой несессер уже стоял на полу, и девчонка принялась распаковывать то, что потребуется на ночь, осторожно двигаясь по незнакомому помещению.

— Пусть подадут ужин сюда, Джейн, — распорядилась я, опускаясь в кресло у очага. — Вниз мы не пойдем. И спроси у служанки горячей воды для умывания.

— Да, миледи. Я сейчас всё устрою, — тихо отозвалась она и выскользнула за дверь, у которой, скрестив руки на груди, уже заступил на дежурство Дик. Норт же остался внизу — проследить за сменой лошадей на утро и переговорить с местными насчет состояния дорог в сторону Норфолка. Из-под половиц глухо доносился гул трактира: нестройные голоса, взрывы хохота, чьи-то затянувшиеся споры и характерный стук оловянных пивных кружек о дубовые столешницы.

Вскоре служанка принесла большой кувшин, от которого валил пар, а следом за ней Джейн внесла поднос. Еда была простой, но обильной: сочное жаркое из говядины, ломоть свежего хлеба, кусок плотного овечьего сыра и кувшин подогретого эля, сдобренного мускатным орехом и имбирем.

Я ела медленно, глядя на то, как огонь пожирает угли. Коробку темного дерева я поставила на стол, прямо рядом с подносом — не убрала в дорожный сундук, хотя это, пожалуй, было бы разумнее. Что-то внутри меня требовало держать подарок Форда под рукой.

Джейн тем временем хлопотала у кровати. Она аккуратно расправила простыни, а затем достала из угла длинную медную грелку на деревянной ручке. Насыпав в неё из камина горячих углей, принялась неторопливо водить ею между простынями, выгоняя скопившуюся в постели сырость трактирного номера.

— Вода остывает, миледи, — негромко проговорила она, убирая грелку. — Позволите помочь вам умыться?

— Я сама, Джейн. Ступай, принеси себе ужин из кухни и устраивайся.

— Благодарю вас, миледи. Постель теплая, я проверила, — робко улыбнулась она.

После сытного ужина и горячего чая щеки Джейн порозовели, а в глазах появилась сонная, сытая истома. Спустя полчаса, когда с вечерними заботами было покончено, я задула свечи и легла в постель. Джейн устроилась у двери на узком деревянном топчане, натянув одеяло до самого подбородка и почти мгновенно уснула.

Я же лежала с открытыми глазами, глядя на темные дубовые балки, прорезавшие побеленный потолок, по которому плясали багровые отсветы угасающего очага. Чужой дом, чужая кровать, монотонный, доносящийся снизу гул голосов и глухой стук кружек — всё это медленно растворялось, превращаясь в рваный сон, в котором Большая Северная дорога странным образом переплеталась с заросшими берегами моего детского ручья, пока чей-то осторожный стук в дверь и утренний холод окончательно не развеяли остатки дремоты.

Выехали мы еще затемно. Трактирный двор в предрассветный час был неуютен. Большой масляный фонарь у ворот сильно коптил на холодном ветру, конюший мальчишка зевал так самозабвенно, что, казалось, вот-вот вывихнет челюсть, и только кони вели себя деловито, мерно пофыркивая в холодный воздух белыми облачками пара. Ночью ощутимо подморозило: лужи на булыжниках подёрнулись тонкой корочкой льда, и подковы разбивали её с сухим хрустом, громким в предутренней тишине.

Джейн явилась к карете в плотном шерстяном капоре, надвинутом почти до самого носа, и с выражением стоического смирения на бледном лице. Дик в последний раз обошел экипаж, проверяя натяжение постромок, переговорил о чем-то вполголоса с Нортом, который уже занял свое место на козлах и подобрал вожжи, после чего коротко кивнул мне и помог подняться в карету.

Дверца захлопнулась с глухим стуком, и начался новый отсчет дорожных миль. Наступившее утро так и не принесло солнца, оно лишь сменило ночную тьму на свинцовую хмурь. Весь этот бесконечный день пролетел под ровный стук колес и шорох непрекращающегося дождя. Рассвело по-настоящему, лишь на исходе следующих суток пути, когда наш экипаж наконец миновал границы графства и за мутным стеклом окна появился подлинный, суровый Норфолк.

Он не был похож ни на что, что мне доводилось видеть прежде. Это были не пологие, поросшие лесом холмы Хертфордшира и не хмурые каменистые пастбища, тянувшиеся вдоль тракта накануне. Здесь земля оказалась плоской, как суконный стол, и эта бесконечная плоскость простиралась во все стороны до самого горизонта, нигде не прерываясь и не давая взгляду зацепиться ни за что, кроме полусгнивших деревянных изгородей, да редких перелесков вдалеке. Торфяные поля лежали тёмные, выработанные,