Жизнь и быт московских государей - Юрий Николаевич Лубченков

в полном составе продвигаются к Москве. Сообщение о восстании было отправлено Петру, находившемуся в составе Великого посольства в Вене. Прибывший курьер сообщил о начале нового стрелецкого бунта. Петр выехал из Вены 19 июля и, делая лишь короткие остановки для обеда и смены лошадей, остановился на ночлег лишь 22 июля. В этот день в Вене стало известно о подавлении стрелецкого восстания верными правительству войсками. Петр, также узнав об этом, все же продолжил свой путь в Россию, хотя и с меньшей скоростью. Петр прибыл в Москву 25 августа, никого не предупредив. Весть о приезде царя разнеслась лишь на следующий день. В Преображенское, где остановился Петр, устремились бояре, спешившие приветствовать его с благополучным возвращением.

Хотя Петр был уверен, что восстание стрельцов проходило при живейшем участии сторонников Софьи, томившейся в Новодевичьем монастыре, доказать это не удалось. Причина была в том, что боярин Шеин после поражения стрелецких полков схватил явных зачинщиков, велел их после непродолжительных допросов казнить. Стрельцы же были рассредоточены по уездным городам и подмосковным монастырям.

Петр решил возобновить розыск стрельцов и сам возглавил его. В столицу были доставлены все уцелевшие стрельцы мятежных полков. Всего их оказалось 1041 человек. Страшный стрелецкий розыск продолжался и день и ночь. Но прямых улик добыть не удалось – главные зачинщики были уже казнены, а простые стрельцы не были посвящены в тайну заговора. В застенки Преображенского двора везли все новых и новых подозреваемых. Преданный князь-кесарь Ромодановский «кровьми омывался», пытаясь установить причастность к делу Софьи. Петр отправился в келью Новодевичьего монастыря, чтобы лично допросить Софью. Но она, зная, что в распоряжении Петра нет прямых улик против нее, решительно отвергла свою причастность к заговору. Отрицала она и наличие каких-либо контактов с главарями движения.

Утро стрелецкой казни. Художник В. И. Суриков

По жестоким законам того времени все участники выступления против властей карались смертью. Первые казни начались еще до окончания следствия. 30 сентября, через две недели после начала стрелецкого розыска, было казнено более 200 стрельцов. У Покровских ворот, в присутствии Петра, высших сановников и иностранных дипломатов, стрельцам зачитали царский приговор о предании «воров, изменников, крестопреступников и бунтовщиков» смертной казни. Не помогло и заступничество патриарха Адриана, которому разгневанный государь сказал: «Я думаю, что для Бога нет более приятной жертвы, как кровь беззаконников».

Но непредсказуемый и чувствительный Петр в другом случае решил иначе. В Смоленске, во время казни стрельцов, за преступников, возведенных на плаху, заступилась игуменья Смоленского девичьего монастыря Марфа, целуя ноги царя и моля о помиловании. Петр, не ожидавший этого, так поразился, что велел остановить казнь. «Петр почувствовал сладость прощения и в благодарность Марфе приказал, чтоб она требовала от него, чего пожелает, – он все готов исполнить. Тогда благочестивая старица просила построить в обители ее каменную церковь вместо деревянной, и просьба ее была исполнена» [Граф М. В. Толстой. Рассказы из истории Русской Церкви].

За два месяца было повешено, обезглавлено и четвертовано 799 стрельцов. Трупы казненных не разрешали убирать в течение пяти месяцев. Жизнь была сохранена лишь малолетним участникам восстания – юношам от 14 до 20 лет.

Образ жизни и свободные, открытые нравы европейцев произвели на царя столь сильное впечатление, что сразу же по возвращении в Москву Петр велел подать ему ножницы и стал отрезать у ближайших дворян бороды. Первым лишился бороды боярин Шеин – победитель взбунтовавшихся стрельцов. Вторым стал «князь-кесарь» Ромодановский. За ними последовали и все прочие.

Исключение было сделано только для двух старейшин бояр: Стрешнева и Черкасского. Кроме этого, от бритья бород были освобождены церковные иерархи. Брадобритие произвело огромное впечатление на современников, так как борода считалась признаком солидности и добропорядочности. В то время, отмечает Н. Костомаров: «Бритый человек, если он не был иноземец, возбуждал к себе презрение; и вдруг сам царь приказывает русским людям учинять над собою “развратное, скаредное дело”. Что касается до иноземцев, то русские признавали за ними знание разных хитростей и готовы были пользоваться их службою России, но считали их еретиками, а свой народ избранным Божиим народом. В глазах русских согласные с уставами православной церкви обычаи почитались святыми, богоугодными, наравне с самою церковью». [Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей]. На публичные собрания придворным было велено являться в европейских одеждах.

Во время своего путешествия двадцатипятилетний Петр неоднократно посещал различные зрелища и театральные и балетные представления. Во время светских приемов в его честь он неожиданно увидел огромную разницу в культуре общения европейцев и самой «передовой» части российского общества. На балах, маскарадах и вечеринках дамы и кавалеры вместе веселились, танцевали ухаживали и флиртовали. Дамы были обольстительны и открыто демонстрировали свои прелести и грацию. Петру очень нравилось танцевать. Его любимец, опытный кавалер и хороший танцор Франц Яковлевич Лефорт, преподал царю несколько уроков в танцевальной зале. Способный ученик скоро не уступал в искусстве танца своему учителю. Историк Ключевский писал: «…Ему трудно было долго усидеть на месте: на продолжительных пирах он часто вскакивал со стула и выбегал в другую комнату, чтобы размяться. Эта подвижность делала его в молодых летах большим охотником до танцев. Он… много и недурно танцевал, хотя не проходил методически курса танцевального искусства, а перенимал его “с одной практики” на вечерах у Лефорта» [Ключевский В.О. Исторические портреты. Деятели исторической мысли. С. 176].

Реформы Петра (запрет на бороды и традиционную одежду). Художник Г. фон Урлауб

По случаю возвращения государя из дальних странствий в середине сентября 1698 года в Кремлевском дворце был устроен большой праздник для иноземных послов и приближенных к царю персон с ужином и танцами. Впервые из тьмы родительских теремов на танцы были приглашены боярские дочери и жены. Их отпускали не совсем добровольно, но спорить с царем было очень опасно. Из дневника секретаря венского посольства Иоганна Георга Корба мы узнаем, что на званом приеме присутствовали: «Дамы: госпожа де Монс, девица де Монс, вдова генерала Менезиуса с дочерью, генеральша Гордон, полковница фон Блюмберг, полковница Гордон с дочерью, полковница де Шамберс, полковница де Дюит, госпожа де Книппер, госпожа де Бауденан, госпожа Палкин, госпожа Коломбен, госпожа Вейд, госпожа Эрхелин, баронесса фон Боргсдорф, Гваскони с дочерью, госпожа де Руэль, две девицы де Бальт, девица Келлерман, девица де Гюльст». Разумеется, среди гостей были близкие друзья и родственники Петра Алексеевича: «боярин Лев Кириллович Нарышкин, генерал Лефорт, князь Голицын, князь Апраксин, боярин Головин, датский посол, генерал Гордон, царский любимец Алексашка» и многие другие. Описывая