Отвергнутая жена. Ведьмина аптека на Драконьей улице - Виолетта Вейл

class="p1">— Тогда просто скажите мне, если она попытается.

— Скажу.

— Предатель, — сказала я.

— Выполняю медицинскую обязанность.

Тея закрыла дверь.

Мы остались вдвоем.

За стеной продолжала работать аптека. Слышались приглушенные голоса, но сюда никто не входил.

Северин лежал на одной кушетке.

Я сидела на другой, обхватив чашку.

Между нами стоял стол с использованными инструментами.

— Ты нашла возле сердца что-то еще, — сказал он.

— Управляющую связь.

— Кассиан может воздействовать на пепел извне?

— Похоже на то. Через Центральную печь или другой общий узел.

— Можешь удалить ее полностью?

— Не сегодня. Связь уходит глубже, к родовому контуру.

— Значит, я все еще опасен для городской системы.

— Нет. Вы зараженный пациент, а не источник угрозы.

— Если Кассиан активирует печь через меня…

— Тогда вы тоже пострадаете.

— И остальные.

— Поэтому очистим родовой узел до следующего общего импульса.

— Когда?

— После восстановления. Вашего и моего.

Северин посмотрел на мои руки.

— Ты снова истощила дар из-за меня.

— Из-за процедуры.

— Не поправляй каждое слово.

— Когда слово меняет ответственность, буду.

Он помолчал.

— Хорошо. Ты истощила дар, проводя процедуру, на которую я добровольно согласился. Не обязанная мне как жена, не вынужденная Советом и не получившая обещания награды.

Я подняла взгляд.

— Зачем так подробно?

— Учусь говорить точно.

Он произнес это без улыбки.

Я все-таки улыбнулась.

Слабо.

Но Северин заметил.

— Тея сказала, что ты улыбаешься только тогда, когда забываешь сердиться.

— Тея слишком много разговаривает с пациентами.

— Она сказала это не мне.

— Тогда откуда знаете?

— Услышал, когда она спорила с Финном.

— Не используйте случайно услышанное против людей.

— Не использую. Только запомнил.

Северин закрыл глаза.

Несколько минут мы молчали.

Потом он сказал:

— Я думал, потеря драконьей формы будет страшнее.

— А оказалось?

— Страшно было не то, что я не мог превратиться. Хуже было понимать: я годами считал силу частью собственной воли. Приказывал огню, и он приходил. Решал, что должен защитить человека, и ожидал, что решение само делает меня правым.

Я слушала.

— Когда огонь исчез, — продолжил Северин, — я остался тем же человеком. С теми же ошибками. Только без возможности спрятаться за силой дома.

— Вы никогда не прятались буквально.

— Нет. Я делал хуже. Считал положение доказательством правильности.

Он повернул голову ко мне.

— В Совете я сказал, что наш брак был ошибкой, потому что эта фраза позволяла быстро завершить процедуру. Я знал, что она причинит боль. Просто считал боль допустимой, если конечный результат кажется безопасным.

— Я помню.

— Теперь каждый раз, когда хочу решить что-то за тебя, вспоминаю, как ты сняла кольцо.

Я поставила чашку на стол.

— Это не должно становиться наказанием на всю жизнь.

— Я не наказываю себя.

— Иногда вы именно это делаете. Берете всю ответственность, даже когда не можете изменить прошлое, и называете это честностью.

Северин нахмурился.

— Разве я не должен отвечать?

— Должны. Но вина тоже может стать способом снова поставить себя в центр. Вы совершили ошибку, вы должны исправить, вы должны страдать, вы должны заслужить. А где в этом я?

Он долго молчал.

— Чего хочешь ты?

Вопрос прозвучал так просто, что я не сразу смогла ответить.

— Сегодня?

— Сегодня.

Я посмотрела на лабораторию.

На разбитую чашу под тканью.

На записи опыта.

На его руку, к которой вернулась чешуя.

— Хочу, чтобы вы выздоровели не ради меня и не ради искупления. Потому что ваша жизнь имеет ценность сама по себе.

Северин не отвел взгляд.

— Хорошо.

— Хочу, чтобы вы не делали из каждого правильного поступка ступень к возвращению брака.

— Хорошо.

— Хочу иметь право чувствовать к вам что угодно. Любовь, злость, страх, желание, недоверие. Не выбирать одно чувство только потому, что остальные неудобны.

— Имеешь.

— Это не вы мне даете.

— Да. Неправильно сказал.

Он исправился сразу.

— У тебя есть это право.

Я встала.

Медленно.

Ноги удержали.

Эдита запретила ходить без помощи, но лаборатория была маленькой. До кушетки Северина оставалось два шага.

Я подошла.

Он не двигался.

— Мирелла?

— Молчите.

Я коснулась его лица.

Не для осмотра.

Не проверяя температуру, пульс или магию.

Просто провела пальцами по щеке, которую знала много лет.

Северин закрыл глаза.

Не потянулся навстречу.

Не взял меня за руку.

Ждал.

Я наклонилась и поцеловала его.

Первое мгновение он оставался неподвижным, будто боялся, что любое движение превратит мой выбор в его действие.

Потом осторожно коснулся моей талии правой рукой.

Не удерживал.

Только поддерживал, потому что я все еще была слаба.

Поцелуй не походил на наши прежние.

В браке близость была привычной, теплой, иногда торопливой, иногда сонной. Мы знали, как прикоснуться, чтобы другой ответил, и редко задумывались о каждом движении.

Теперь ничего не было привычным.

Между нами стоял Совет.

Развод.

Поддельные документы.

Белые флаконы.

Моя аптека.

Его договор лечения.

Каждая причина не доверять.

И все годы, когда я любила его.

Я сама усилила поцелуй.

Северин ответил только после этого.

Его губы были теплыми. Дыхание сбилось. Пальцы на моей талии слегка сжались и сразу ослабли, оставляя мне возможность отступить.

Я отстранилась первой.

Не далеко.

Наши лица оставались близко.

— Это не значит, что я возвращаюсь, — сказала я.

— Знаю.

— Не значит, что простила.

— Знаю.

— Не дает вам права завтра войти и вести себя как муж.

— Не буду.

— И не обещает, что будет второй раз.

Северин открыл глаза.

— Хорошо.

В его лице не было разочарования.

Только осторожная радость, которую он не пытался превратить в требование продолжения.

— Почему тогда улыбаетесь? — спросила я.

— Потому что ты меня поцеловала.

— Я могу передумать.

— Можешь.

— Уже начинаю.

— Тогда я перестану улыбаться.

Он попытался сделать серьезное лицо.

Не получилось.

Я отступила.

Сердце билось быстрее, чем после процедуры.

Это было приятно.

И страшно.

Не потому, что поцелуй оказался ошибкой.

Потому что он был моим выбором, а значит, за последствия нельзя будет обвинить чужой приказ.

Северин встал следом.

— Вам нельзя, — сказала я.

— Ты тоже стоишь.

— Я не пациент после первого испытания противоядия.

— Зато аптекарь с истощенным даром.

— Сядьте.

— Вместе.

— Не торгуйтесь.

Он сел.

Я